В поведении ректора Томаса ничего не изменилось: он спокойно отвечал на вопросы, которые касались его работы в Академии, пооткровенничал, как сложно расставаться с толковыми, но ленивыми студентами. Но как только эксперты затрагивали тему убийства и расчленения — ректора словно подменяли, и он начинал заговариваться. Я была рада, с одной стороны, потому что и сама, не будучи специалистом, выстраивала допрос точно так же, с другой — результат был нулевой.
— Если завтра мы ничего не выясним, придется его отпускать, — заявил комиссар.
Мы молчали. Руки орудием не являлись, они были той самой деталью паззла, без которой все напрочь разваливалось. Но и нож, которым орудовал преступник — комиссар подчеркнул, что именно «преступник», не «ректор», — найден не был, и где его было искать, оставалось неясным.
Руперт, глядя на Стивена необычайно виновато, сообщил, что с утра отправится в квартиру ректора сам и не уйдет оттуда до тех пор, пока не найдет или нож, или руки.
— Я допускаю, что он не рассчитал свои силы, — бурчал комиссар, буравя нас тяжелым взглядом. — Придушил жену перед супружескими обязанностями, а потом ушел страдать и надеяться, что она вдруг возьмет и очнется.
Дело грозило превратиться в жирного «глухаря». Мы могли предъявить ректору Томасу только легкомыслие или даже небрежность. В конце концов, Гордон не давал на отсечение голову, но практически был уверен, что Таллию придушивали неоднократно. Вопрос — кто. Уже во время совещания Руперт получил сообщение, что весь путь ректора наконец-то зафиксировали в протоколе с момента, когда он покинул квартиру, и до момента, когда его взяли по пути на площадь Римео.
— Я должен кое-что проверить, — бросил он. — Прямо сейчас. Комиссар?
— Да пожалуйста, — разрешил тот. — У тебя такой вид, будто ты уже что-то знаешь.
И мне показалось, что комиссар вздохнул с облегчением. Он верил Руперту и невероятно его ценил. Я тоже приободрилась.
— Нужна помощь?
— Джеймс, если ты еще держишься на ногах?..