Мне было плохо. Меня тошнило. Каким бы наркотиком меня ни накачали, они явно переборщили. Хотя кого это теперь волнует, кроме меня?
Целую вечность я не мог думать ни о чем другом. Тошнота накатывала липкими желтовато-зелеными волнами. Дурное самочувствие начисто отрезало все прочие мысли, заняло все мое внимание. Приступы полубессознательной дурноты сменялись новыми промежутками ужасающей ясности и осознания безнадежности.
Первое, на что я обратил внимание, когда туман рассеялся,- это то, что спать я лег в плавках, а сейчас был полностью одет.
Следующим, что я заметил почти сразу, но отказывался осознать, было то, что ремни безопасности пристегнуты. Точно так же, как на съемках, в «Спешиале».
Затянуты они были не слишком туго, но до пряжки я дотянуться не мог.
Я попробовал. Первая из многочисленных попыток. Первое из многочисленных разочарований.
Я попытался вытащить руки из наручников, но они, как и на съемках, были из тех, которыми пользуется британская полиция, и специально устроены с расчетом на то, чтобы вытащить из них руки было невозможно.
Я попытался сломать баранку. Она выглядела достаточно непрочной по сравнению с той, что в «Спешиале», но сломать ее мне не удалось.
Правда, у меня оставалось чуть больше свободы движений. Ремни были затянуты не так туго, как в фильме, и я мог двигать ногами. В остальном все то же самое.
Я в первый - но не в последний - раз подумал о том, скоро ли меня примутся искать.
Ивен и Конрад обнаружат, что я пропал, и устроят розыск. Хагнер, конечно, сообщит об этом всем егерям в парке. Так что скоро кто-нибудь найдет и освободит меня.
Становилось жарко. Небо было безоблачным, и солнце светило прямо в правое окно. Значит, машина развернута на север… Я мысленно застонал. Ведь в Южном полушарии солнце в полдень находится на севере и, значит, будет светить прямо мне в лицо!
Может, до полудня кто-нибудь меня найдет…
Может быть.
Через час-полтора тошнота немного поутихла, но приступы дурноты продолжались значительно дольше. Однако постепенно я вновь обрел способность соображать, и ощущение, что мне слишком хреново, чтобы беспокоиться, миновало.
Первой отчетливой мыслью было то, что Данило запер меня в машине, чтобы я тут умер, и тогда он унаследует половинную долю акций золотой шахты ван Хурена, принадлежащую Нериссе. Нерисса по завещанию оставила свои акции «Роедды» мне.