Видишь, совсем рядом с Новороссийском… Я знаю, как трудно ночью заметить перископ. Но ночью лодки ходят в надводном положении, и, если быть внимательным, можно различить на глади моря пенистый белый след от перископа. Глаза у тебя, как у всех горцев, зоркие — вот и засекай фашистов! И еще: не вылезай из этих квадратов, тебе и тут дела хватит. А в других квадратах наши люди тоже будут вести разведку. — Он оторвался от карты и закончил разговор в своем обычном тоне: — Задание ясно, товарищ младший лейтенант?
— Ясно, товарищ майор!
— Выполняйте!
Стрелком-радистом у Илиты был сержант Богомолов.
Илита была иного мнения. Не так-то просто ориентироваться ночью над побережьем — поселки и города затемнены, море сливается с землей, попробуй-ка разгляди, где вода, а где суша, где гора, а где заболоченная низина.
Вылетали с аэродрома в сумерки. Илита устроилась в своей кабине, надела шлем. Сзади возился Богомолов. Он включил рацию, и незнакомый голос с командного пункта приказал:
— «Ласточка»! В воздух!
Стоявший неподалеку лейтенант Ефименко крикнул:
— Счастливого полета, Дика!
Козорез с силой крутанул пропеллер, мотор взревел, и самолет тронулся с места.
Когда они оторвались от земли. Илита оглянулась: аэродром утонул в темноте.
Только выйдя к морю, Илита различила линию побережья и определила, что они летят над самим Лазаревским. Теперь надо повернуть на север, в сторону Новороссийска. Повернули. Так, все пока идет как следует.
— Скорей бы луна взошла! — крикнула Илита через плечо Богомолову.
— И то дело, — согласился стрелок-радист. — Я и не представлял себе, что тут такие темные ночи.
Илита чувствовала по его тону — Богомолов волнуется.
"Она вела «уточку» вдоль побережья — то чуть отклоняясь от него, то снова приближаясь. В сущности, еле ощутимая грань темной земли и еще более темной воды служили ей единственным ориентиром. Приборы тоже кое-что ей говорили. Она знала, например, каково расстояние от Лазаревского, где был аэродром, до намеченных Джапаридзе квадратов, знала, сколько они уже прошли.