– А вы, Леонид Карлович, осушите-ка рюмочку, поставьте ее, чтоб не мешала, да загибайте пальцы! Полиция у нас есть. Общая и жандармская, наружная и политическая, конная и пешая, городская и уездная, сыскная, фабричная, железнодорожная, портовая, речная и горная. Что, пальчиков не хватает? То-то! Я ведь еще не упомянул полицию волостную и сельскую, стражу лесную и полевую, а также казачков с жандармскими частями… Полиции – словно блох на барбоске! А золото цапают пудами! Вообще-то, строго говоря, с тех самых пор, как золото попечатано казенной печатью и уложено в повозки для отправки в губернию, оно уже не мое, а казны… только мне-то, поверьте, от сих юридических выкрутасов ничуть не легче.
– Ужасно, – согласился Лямпе. – И ничего нельзя поделать?
– А вот извольте-с! Наша доблестная полиция вкупе с доблестной жандармерией руками разводят! Таежные, мол, необозримости, трудности с агентурою… И все такое прочее.
– Костенька, подожди, переловят… – робко подал голос Буторин.
– Переловят, – печально усмехнулся Иванихин. – Когда рак на горе свистнет. Им, Финогеныч, ловить неинтересно… вернее, ловить-то как раз интересно – как же, прогонные, командировочные, всякие там безотчетные, – а вот словить нет резона.
– Вы не преувеличиваете насчет пудов? – негромко спросил Лямпе.
"– Наоборот, мил-сдарь! Преуменьшаю. За три налета хапнули наши неизвестные разбойнички около двадцати пудов шлихового, то есть самородного, золотишка. А почем золотник,[1] имеете представление?
– Пожалуй.
– Вот видите… При таком положении дел поневоле позавидуешь, что не выдумали еще таких летательных аппаратов, кои покрывали бы одним махом пару сотен верст да могли опускаться в тайге.