— Если я в конце концов не сверну вам шею, дорогая моя девочка, то это будет отнюдь не ваша заслуга.
После изрядного кровопускания и экзекуции банками его светлость задремал. Он был еще слишком слаб для поездки в Париж. Видал проспал большую часть дня, а когда проснулся, выяснилось, что к беседе он не расположен. Мисс Чаллонер, будучи особой весьма практичной, взяла на себя предотъездные хлопоты. С весьма решительным видом она отдавала распоряжения, что дало повод мистеру Флетчеру и мистеру Тиммсу обменяться изумленными взглядами.
"Видал обратил внимание на метаморфозу, произошедшую в поведении челяди, лишь в четыре часа пополудни, когда Флетчер с каменной физиономией предложил ему чашу, доверху наполненную жидкой овсяной кашей. Сей изысканный предмет сервировки вручила Флетчеру мисс Чаллонер.
— Хорас, вы не могли бы отнести это его светлости?
Мистер Тиммс, бросив ошарашенный взгляд на поднос, отклонил столь недостойное предложение.
— На вашем месте, мистер Флетчер, я поручил бы это одному из французишек.
Совет пришелся явно не по душе мистеру Флетчеру.
— А почему, собственно, вы не можете подать это его светлости?
— Потому что я не хочу, чтобы блюдо с этим разбилось о мою голову, — с обезоруживающей откровенностью признался мистер Тиммс.
После долгих препирательств мистер Флетчер отважился сам выполнить столь нелегкую миссию.
Маркиз уставился на содержимое чаши в немом изумлении. Какое-то время он потрясенно молчал, потом поднял глаза на дворецкого, который не сводил скорбного взгляда с балдахина, нависавшего над кроватью.
— Мой милый Флетчер, — вкрадчиво спросил Видал, — что за отвратительная жижа покоится в этом сосуде?
— Овсянка, сэр, — бесстрастно ответил Флетчер.
Маркиз откинулся на подушки, пытливо взирая на смельчака.
— Вы ненароком не лишились рассудка? — все так же мягко поинтересовался он.
— Нет, милорд.
— Тогда какого черта вы притащили сюда это гнусное месиво? Где вы его раздобыли? Только не надо говорить, что эту мерзость сотворил кто-то из французов!
— Милорд, ее приготовила мадам.
Последовало короткое, но весьма выразительное молчание.