Не церемонясь, я развязала сдерживающую обложку ленту и взяла листы. Это были анкеты. На каждой фотография, метрика и краткие сведения о девушке.
Лист за листом я перебирала их, пока не дошла до последней. Снимок расплывался перед глазами. Корчащаяся в судорогах любовь выгнулась в спине с коротким вскриком и рухнула навзничь.
— И во сколько ты меня оценил? – протянула анкету вновь появившемуся Алексу.
Он продолжал игнорировать меня.
— Во сколько ты меня оценил?! – смяла анкету с собственной фотографией и швырнула на стол, поверх других.
Равнодушие в его глазах стало единственным ответом на все мои вопросы. Я качнула головой, всё ещё отказываясь верить, что это правда. Проклятый шёпот любви в душе звучал так тихо, что и разобрать было не под силу, но не умолкал ни на миг.
— И как? – с горечью, со слезами в голосе. – Что значится в списке моих достоинств? Безотказность? Глупость? Что ещё? Расписал, как хорошо я делаю минет? Тебе же нравится? А как…
— Что ты несёшь?! – он так резко схватил меня за плечо, что клацнули зубы.
— Что я несу?! – у меня не было сил сопротивляться ему. Все они уходили на то, чтобы оставаться в здравом рассудке. – Пять лет, Алекс! Пять лет я каждый день верила тебе. Я готова была закрыть глаза и идти за тобой куда угодно! Я дышала тобой! Каждый твой вдох был моим, ты понимаешь?! Да я… Я себе не верила так, как верила тебе! А оказалось… Пять лет вранья.
— Считаешь, мне нужно твоё прощение?
А ведь и правда. Зачем ему моё прощение. Последнее живое во мне сорвалось с шаткого верёвочного мостика и полетело в холодную пропасть с устланным осколками льда дном. Та самая белая лилия. Душа ли это была? Надежда? Нежность? Да какая разница?! Только шёпот любви всё равно не затихал. Звучал внутри шумом волн, шелестом листьев в ночном саду, перебором гитарных струн.
— А что тебе тогда нужно? Что тебе нужно было от меня все эти пять лет? Зачем, Алекс? Или… Не Алекс? Сильвер?
Чем сильнее меня трясло, чем неистовее захлёстывали меня эмоции, тем он становился отчуждённее. Анкеты сломанным веером разлетелись вокруг нас, на столе осталась только смятая. Та, на которой значилось моё новое имя, мой рост, цвет глаз и возраст. Всё насквозь фальшивое, как и жизнь, как и моя изломанная вера.