— Успокойся!
— Гадина! Ты видел, она в телефоне залипает! Так она и сына моего проворонила. Так и проворонила! — талдычу.
Я поверить не могу, что такое с моим сыночком приключилось.
Он всегда со мной, а если не получается, то кто-то присматривает. Всегда нянечек нанимала, никогда такого не было и вот — здрасьте!
Никак не могу успокоиться, меня трясет.
— Успокойся! — встряхивает меня Захаров.
Довольно сильно встряхивает, у меня зубы клацают, стукнув, едва не в крошку. Прикусываю губу до крови, ахнув.
Отталкиваю мужчину и бегу полоскать рот в туалете.
Захаров сдержанно, негромко матерится в коридоре, отчитывает нянечку.
От холодной воды взвинченные нервы немного приходят в порядок, но у меня все равно течет из губы кровь и слезы стоят в глазах.
— Саша? — заглядывает Никита. — Ты как?
— Все в порядке.
— Точно?
— Уйди! Боже, просто уйди. Это не свидание, это наказание какое-тj! Зачем я вообще на него согласилась?
Захаров вздыхает и подпирает плечом косяк:
— Саш, твоим сыном занимаются, няню я отчитал.
— В жопу замены. Никому сыночка не оставлю.
— У тебя работа. Выставка. Отношения, в конце концов… Как же…
— Никак! — обрываю и выпрямляюсь. — Ничего из этого жизни и здоровья моего сына не стоит. И у нас с тобой ничего не выйдет.
— Ты даже не пытаешься. Первая сложность — и ты в кусты! — хмурится.
— Да, в кусты. Да, я трусливая. Несколько лет жила без мужиков и еще столько же проживу.
— Саш, позволь, останусь. Все получится.
— Уйди, пожалуйста. Оставь меня. Не твое это. Не твоя. Твоим не будет… — пытаюсь улыбнуться, но кровь до сих пор течет. — Уходи.
— Как скажешь, Саша. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы разговаривать. Уверен, у твоего сына все будет в порядке.
Захаров настойчивый и делает шаг ко мне, целует в волосы.
— Водитель будет ждать в машине, отвезет, куда скажешь. Созвонимся завтра.
***
Не буду я тебе звонить. Я вообще никому не хочу звонить…
Ни с кем разговаривать.
Только верните мне моего мальчика живым и здоровым!
Через пятнадцать минут меня приглашают: конструктор извлекли. с одной ноздрей справились быстро, со второй пришлось сложно, деталь вошла очень глубоко. Еще немного — и пришлось бы делать надрез.
Лицо у Амира опухшее, зареванное. Нос покрасневший, похож на картофелину переваренную"
"Не могу его ругать сейчас, просто не могу.