– Миссис О’Хара, не надо! Ведь чтобы наложить грим заново, уйдет целый час, – взмолилась гримерша.
– На сегодня хватит, – мрачно ответила она, удаляя румяна.
– Но мы же выбиваемся из графика…
– «Мы»? – повернулась к ней Нили. – Откуда ты-то взяла это «мы»? Боже! Теперь, похоже, все на свете считают, что занимаются шоу-бизнесом!
В дверь постучали. Вошел Джон Стайкс. Его грубоватое обветренное лицо было по-своему красиво.
– Давай, Нили, пошли. – Она заметила его отчаяние при виде ее разгримированного лица.
– Нет, приятель, на сегодня хватит! – злорадно усмехнулась она.
– Ладно. Уже три часа. Закончим сегодня пораньше.
– Только учти, с последним дублем я не согласна, – рявкнула она.
– А что там такого?
– Сам прекрасно знаешь, черт возьми. Крупным планом давались одни только наши ноги.
– Нили, но ведь студия платит Чаку Мартину пятьдесят тысяч за один этот танец с тобой. Он великий танцор. Что же нам давать крупным планом? Его уши?
– Нет, черт побери, – меня! Мою фигуру, потому что моим ногам не угнаться за ним.
– Не верю ушам своим, – сказал он с иронией. – Хочешь сказать, ты действительно можешь отважиться и признать, что на свете существует кто-то более талантливый, чем ты?
– Послушай, Чак Мартин танцует в бродвейских шоу уже тридцать лет. Но это все, что он умеет – танцевать. Он в отцы мне годится. Мне же всего двадцать пять лет, но я могу и петь, и танцевать, и играть роли. Но лучше всего – петь и играть. Если взять пение, никто со мной не сравнится.
– Раз уж ты признаешь, что он настолько хорош, то почему бы нам не дать его ноги крупным планом?
– Потому что эта картина – моя. Это то, чему я научилась в своем первом бродвейском шоу, причем у профессионала. Никто не имеет права вить себе гнездышко на дереве моего таланта.
– Чака выбрал сам Шеф. – Джон Стайкс закурил, Нили тоже взяла сигарету. – С каких это пор ты стала курить?
– С того самого дня, когда получила развод. Обнаружила, что когда куришь, меньше хочется есть.
– Это вредно для голоса, Нили.
– Я курю всего десять сигарет в день. – Она глубоко затянулась.