Ссоры эти печалили Шину, но разве смела она давать мужу советы? И ныне приняла пасынков, как и полагается, приветливо. Да и дело ли… ей ли лавку держать?
Где это видано, чтобы женщина сама дела вела?
Нет, она многое знала.
Многое умела.
Но это неправильно.
— Сперва эти паскудники вели себя тихо. — Шину сидела на циновке, подогнувши ноги, и пила чай неспешно. Движения ее были плавны, и пусть не обучена она была тонкостям чайной церемонии, как и вовсе застольному этикету, держалась она легко и непринужденно.
Она говорила неспешно, и в низком урчащем голосе ее Иоко не могла уловить и тени обиды.
Просто история.
Одна из тех, о которых интересно слушать, когда случаются они не с тобой.
— Фарфор ушел… старшенький-то опиумом балуется… а второй — играет, все мнит удачу найти… и все спускает… я пыталась говорить, так этот, простите боги, заморыш взялся меня плеткой учить.
Нет у нее прав на наследство.
Иоко жаль эту некрасивую и не слишком молодую женщину, которая казалась удивленной, будто не понимала, как подобное вообще произошло с нею, воистину достойной дочерью своих родителей.
— Я и подумала, что пусть их… боги-то видят, как оно… взяла, что мое по праву…
Жар.
Пар поднимается над бочкой.
И я в теле Иоко вздыхаю, а девочка льет на плечи горячую воду.
У меня никогда не было длинных волос.
Даже в детстве.
И мама, и тетки пребывали в какой-то непонятной уверенности, что волосы сделают меня обыкновенной. У всех ведь косы, а у меня — стрижка. К стрижке я привыкла.
Юкико.
Дитя снега.
И вправду дитя, которой едва исполнилось шестнадцать.
Ее привезла мать, женщина, чье белое лицо, искаженное гневом, походило на маску театра обо.
— Эта девка все испортила!
Следовало признать, что госпожа Мисаки имела все причины гневаться.
Она происходила из хорошей семьи.
Из знатной.
Из очень знатной семьи, которая попала в непростые обстоятельства, а потому и вынуждена была связать себя узами крови с простыми купцами.