1910 год, серый и безотрадный, закончился. 1911-й не принес никаких перемен к лучшему. Здоровье ее до сих пор не восстановилось. Она была бледной и худой, и нередко чувствовала такую слабость, что это доводило ее до слез. У нее наступила глубокая депрессия; она часто погружалась в длившиеся часами раздумья и по ночам не могла уснуть. Она так плохо выглядела, что Маргарет постоянно приглашала врача, который всякий раз обследовал Фрэнсис с головы до ног, диагностировал малокровие и истощение и прописывал ей рыбий жир.
— Это ваша душа, не так ли? — спросил он и, положив палец под подбородок Фрэнсис, поднял ее голову, заставив ее посмотреть на него. — Вы мучаетесь, у вас нет сил. В этом нет ничего удивительного — после такой тяжелой болезни… Вы были на волоске от смерти. В борьбе с ней вы совершенно обессилели. У вас больше нет никаких резервов. На это потребуется время, моя дорогая.
Он отпустил ее и улыбнулся.
— На все требуется время. Иногда кажется, что определенное состояние длится вечно, но это не так.
Ее навещал Джордж. Он был поражен, что Чарльз порвал отношения и с ней.
— Боже мой, что за отец! — с негодованием воскликнул брат. — Он действительно ничем не лучше, чем его собственный.
Время от времени заходила Элис, для которой тюрьма на сей раз не прошла бесследно. Она курила больше, чем прежде, и казалась нервной и возбужденной. Фрэнсис попыталась извиниться перед ней; ей все еще казалось, что она предала других, когда дед вытащил ее из тюрьмы.
Но Элис сказала, что ей нечего стыдиться.
— Ты очень мужественно себя вела, Фрэнсис.
Ни Джордж, ни Элис, ни Маргарет не могли ее взбодрить или достучаться до нее уговорами. Фрэнсис казалось, что после каждого такого разговора она чувствует себя еще более уставшей, и вдобавок к этому — еще более виноватой, потому что не может отблагодарить близких за их старания и заботу.