— С моей стороны это было далеко не так серьезно, как с его, — ответила она на вопрос Джона. — Но это то, что я… — Она замолчала.
Он остановился.
— Что?
— Эта история… это то, что я никогда себе не прощу. — Фрэнсис откашлялась. — У тебя, случайно, нет сигареты?
Джон оторопел. Дама, даже если она и курит, никогда не станет делать этого на улице. Но потом он вспомнил, что Фрэнсис еще несколько лет тому назад распрощалась с целым рядом условностей и в той или иной степени пренебрегала нарушением общественных норм.
Ухмыльнувшись, Джон достал серебряный портсигар и, открыв его, протянул Фрэнсис.
— Пожалуйста. За все эти годы ты не стала менее упрямой. — Он поднес ей спичку.
Фрэнсис сделала глубокую затяжку.
— В жизни можно многое потерять, — ответила она, — если все время следить за тем, чтобы любой ценой соблюдать установленные правила.
Его ухмылка исчезла.
— Но иногда, — сказал он, — в жизни можно упустить решающие вещи, если слишком вольно обращаться с правилами.
Что-то в его тоне заставило Фрэнсис насторожиться.
"И ей вдруг сразу показалось таким тщетным, таким бессмысленным то, что они стояли здесь и были несчастливы, понимая, что упустили то, что принадлежало им с самого начала: их неразрывную, глубоко переплетенную связь.
«Прежде всего, благодаря его упрямству, — думала Фрэнсис, — в значительно большей степени, чем моему».
Это осознание того, как много лет она уже потеряла, заставило забыть свою гордость, осторожность и сдержанность. Она пренебрегла всеми предостережениями, которые сама себе высказывала: «Не показывай ему, что тебе больно.
— Почему ты это сделал? — спросила она. — Почему ты женился?
Секунду Джон пребывал в замешательстве, но быстро взял себя в руки.
— Это не тот вопрос, который нам следует обсуждать, — ответил он холодно и тоже закурил. Мимо них прошел отряд поющих призывников. Над рекой дул свежий ветер. Между домами заходило солнце.