— В то время как она покупала себе новые платья, кривлялась перед зеркалом и в конце концов отхватила себе одну из лучших партий в северных графствах, я сидела в тюрьме и боролась за избирательные права женщин, что в конечном счете являлось борьбой и за нее как за женщину!
— Возможно, ее вовсе не интересовало избирательное право, так что не пытайся строить из себя великую благодетельницу. Борьба, которую ты вела, была исключительно твоим делом. Никто от тебя этого не требовал, никто не давил на тебя.
Словами «жалость к самой себе» Джон попал в точку и вернул ее на землю с островка гнева и несдержанности. Жалость к самой себе она всегда презирала — неужели же на сей раз попалась на удочку?
Неожиданно Фрэнсис почувствовала, что у нее больше не осталось сил.
— Ах, Джон… — проговорила она тихо.
— Мне надо идти, — сказал он, — уже поздно. Как ты доберешься до дома? Взять для тебя машину?
— Поеду на трамвае. Можешь идти, а я еще немного побуду здесь.
Он мялся.
— Если ты имеешь в виду…
— Конечно. Хочу еще немного прогуляться.
— Ну, хорошо. Прощай, Фрэнсис. Мы увидимся не скоро.
— Будь здоров. Береги себя.
Джон, кивнув, взял руку Фрэнсис и на мгновение поднес ее к своим губам, потом повернулся и пошел по дороге быстрыми шагами, которые, казалось, становились все легче, чем дальше он удалялся от Фрэнсис.
«Ты знаешь, что твой отец и я очень опечалены разладом в нашей семье», — писала Морин. Ее знакомый плавный почерк на белом листе бумаги болезненно тронул Фрэнсис. Она так долго ничего не слышала о своей матери!
«Тем не менее, я думаю, ты имеешь право узнать обо всех переменах, которые у нас ожидаются.
Фрэнсис опустила письмо.
— Но этого не может быть! — сказала она вслух.
Элис, которая в крошечной кухне пыталась приготовить на плите что-то неопределенное, спросила:
— Плохие новости?
— Вообще-то нет… Моя мать снова ждет ребенка.
— Ого, — воскликнула Элис.