Последние недели и конкретно этот день принесли так много ужасного, что у него сейчас не осталось сил бороться с ней.
— Нет, — ответил он устало, — я не понимаю тебя. Я хочу быть рядом с отцом.
Они медленно пошли назад. Вскоре опять показались темные стены Дейлвью. Неожиданно Фрэнсис спросила:
— Что ты думаешь об избирательном праве женщин?
— Почему это вдруг пришло тебе в голову? — удивленно спросил Джон.
— Просто вдруг мелькнула мысль.
— Тебя занимают странные вещи!
— Так что ты об этом думаешь?
Джон вздохнул.
— Я просто считаю, что время для этого еще не пришло, — ответил он.
— Если слушать мужчин, то оно никогда не придет.
— Я не противник права голоса для женщин. Но не приемлю средств, которыми воинствующие суфражистки пытаются добиться своих целей. Своими насильственными действиями они только настраивают людей против себя, теряя их последние симпатии.
— Иногда мне кажется, что есть вещи, которые можно осуществить только с помощью насилия, — сказала Фрэнсис. — Пока женщины выдвигают свои требования в вежливой и дружелюбной форме, их никто не слушает. И только если они кричат и бьют оконные стекла, их замечают.
Они почти подошли к дому. Джон все время держал Фрэнсис за руку. Теперь он отпустил ее, взял ее лицо обеими руками и поцеловал в лоб. Потом отступил на шаг.
— Ты высказываешь опасные мысли, — сказал он. — Тебе не следует переживать по каждому поводу, Фрэнсис."
"Она промолчала. Джон смотрел на нее, испытывая острое чувство тревоги. Несколько лет спустя он рассказал ей, что в тот момент им овладело такое сильное предчувствие надвигающейся беды, что его стало трясти от холода, несмотря на жаркую погоду. У него было ощущение, что разбилось нечто драгоценное, что принадлежало им обоим. Джон еще ничего не знал о войне, которая начнется через четыре года, о той бездне, в которую она увлечет их обоих, но осознавал, что их ждут тяжелые времена.
— Но зачем тебе нужно в Лондон? — спрашивала Морин уже в третий раз.
Она выглядела растерянной и испуганной.