Я пошел к ней из любопытства и увидел тебя – ты была тогда трехлетней малышкой, худенькой, с синими глазенками и русыми волосами. Я помню красный бант в твоей косичке, красненькое платьице в горошек…
– Чувствую, даже это не растрогало тебя, господин заезжий журналист, – зло бросила Коваль, понимая, что он говорит правду, – она и сама помнила эту сцену, когда мать привела домой какого-то мужика и он разглядывал ее, тогда совсем еще маленькую, пристально, словно сличал с кем-то.
Тут будет реклама 1
Самого мужчину Марина не помнила, конечно, ей ведь было всего три года, но ощущение от его взгляда врезалось в память накрепко. – Ты спокойно убрался к чертовой матери, бросив меня здесь, с пьющей бабой, не подумав о том, что со мной станется. Зачем тебе такие головняки, как незаконнорожденная дочь от забулдыги-официантки?
– Как ты можешь так о матери?"
"– О матери, говоришь?! – взвизгнула Марина, подавшись вперед и не чувствуя даже боли в сломанных ребрах.
Тут будет реклама 2
– О матери?! Где ты был, когда эта мать водила в дом всех, кого ни попадя, когда она не спрашивала, ела я или нет, хожу я в школу или просто по улицам болтаюсь?! Когда она просаживала на водку всю мою зарплату, не оставляя мне даже на автобус? А работала я санитаркой, полы и туалеты драила в больничке, как ты думаешь, много зарабатывала?! А как ко мне ее мужики липли? Не интересно тебе?! А то, может, рассказать?! Твой характер у меня, говоришь?! А ты его воспитывал во мне, свой чертов характер, чтобы так говорить?! Где ты был всю мою жизнь, чтобы теперь явиться сюда и называть меня дочерью?! Убирайся туда, откуда вылез, и не смей даже думать обо мне, иначе пожалеешь, что вообще вспомнил! Хохол, проводи гостя! – заорала она, и Женька влетел в палату:
– Случилось что-то?
– Господин журналист передумал брать интервью! – отрезала Коваль.
Тут будет реклама 3
Тут будет реклама 4
– Покажи ему, где выход, и убедись, что он его нашел! А пацанам передай, если еще раз увидят его рядом с больницей, пусть ноги сломают!
Объявившийся папашка был в шоке от своей выросшей дочурки, но той было все равно – чужой человек, без зазрения совести бросивший ребенка рядом с пьющей мамашей, ни разу не поинтересовавшийся ее судьбой, не давший себе труда узнать, жива ли она вообще.
