Её не злило моё следование правилам, ей не надо было объяснять причины того или иного решения. Она меня понимала, она делила со мной мои мысли, как это было с выводом о последствиях того, что происходило в клубе при других Тахмировых для Арлана. Для неё не было проблемой жить в моём доме, её никак не напрягали те, очень жёсткие условия постоянного контроля, которые я и не скрывал. Просто потому, что она считала их правильными и верными.
И она приняла моего сына. Разделила и эту мою любовь. Никто и усомниться не мог, что она любящая и заботливая мать, видя их вместе с Арланом.
Люблю ли я её? Люблю. Люблю так, что кровь леденеет от одной мысли, что она на меня больше не посмотрит, не улыбнётся, не позволит быть рядом. Люблю так, что с трудом проталкиваю в горле каждый глоток воздуха, осознавая какую боль ей причинил, как обидел, унизил и нечем мне это исправить и искупить. Нет такого дара, чтобы показать всю степень моего раскаяния.
Люблю. Но никогда и никому не позволю об этом узнать.
Этой ночью я лежал рядом с той, что разбудила моё сердце. Той, что сама стала моей душой. И осознавал, что к её сердцу дорога для меня закрыта. Недостоин. Мои же слова, брошенные мне в лицо Ксаной внизу, и слова самой Миланы о нежелании жить и о том, что она чувствует себя грязной и использованной, словно издеваясь надо мной, заставили звучать в моей голове со всей возможной громкостью каждое слово, которым я марал свою чистую девочку, поганил всё хорошее, что между нами было.
Мерзким послевкусием отдавали те мысли, что были вначале, когда я слушал радостный рассказ сына, что он нашёл мне жену. Удивительную, нежную, единственную в этом мире Нимфу. Мою. Родную. До боли, до крика, словно из моей крови созданную, идеальную.
Осторожно, боясь потревожить, я приподнял с подушки несколько разметавшихся локонов и прижался к ним лицом.
Набатом в голове гудят её слова: ""Не хочу больше жить"". Нет, даже мысль об этом чудовищна. Нет ничего на свете, что могло бы обесценить её жизнь.