В его руке был большой шприц, а приближался он к Доуксу так, словно хотел, чтобы его видели и им восхищались.
— Просыпайся, Альберт, — весело произнес доктор и вонзил иглу в руку сержанта.
Вначале ничего не произошло, но затем Доукс дернулся, просыпаясь, и произвел в знак признательности серию стонов и хрипов. Доктор Данко, стоя над сержантом со шприцем наготове, явно наслаждался текущим моментом.
Со стороны входной двери донесся звук сильного удара. Данко обернулся и схватил свой пистолет для игры в пейнтбол как раз в тот момент, когда массивная фигура Кайла Чатски заполнила собой дверной проем.
— Сукин ты сын… — начал он, но доктор Данко, решив не слушать речь Кайла, выстрелил.
И раз, и два, и три.
Челюсть у Чатски отвисла, он недоуменно взглянул на доктора и стал валиться на пол. Данко опустил пистолет.
За спиной Чатски стояла моя любимая сестренка Дебора. Такой прекрасной картины я никогда не видел.
В помещении долго царила тишина, если не считать воплей неугомонного Тито Пуэнте. Затем Данко соскользнул со стола, а Дебора, опустившись на колени рядом с Чатски, проверила его пульс.
— Как ты, Декс? — поинтересовалась сестричка.
— Я буду в полном порядке, — ответил я, ощущая приятное головокружение, — если ты вырубишь эту ужасную музыку.
Она подошла к старой магнитоле и выдернула шнур из розетки. Наступила благостная тишина, и Дебора посмотрела на сержанта Доукса. Стараясь не выдать своих чувств, она произнесла:
— Сейчас мы тебя отсюда вывезем, Доукс.
Сержант забулькал, и Дебора положила руку ему на плечо. Затем, резко развернувшись, приблизилась ко мне и, освобождая меня от пут, прошептала со слезами на глазах:
— Он в ужасном состоянии, Декс.
Когда Дебора сорвала остатки клейкой ленты с моих запястий, я, надо признаться, не испытывал сильных страданий в связи с состоянием сержанта. Не испытывал потому, что наконец освободился.