– А самого-то какой Кереметь заставил в бега податься?
Блондин, который ждал этого вопроса или подобного и уже прикинувший, что как не игнорируй «сестричку», а кое-какие пояснения дать все же придется (особенно по поводу своей живучести), соизволил ответить:
– Помнится, кто-то предпочел быть беременной и оскандалившейся, лишь бы в сказке под названием «замужество» не оказаться?
– В моем случае сказочный принц был таков, что логичнее выйти замуж за белого коня. В твоем, я смотрю, тоже…
– Да, Мариция – наглядный пример того, что практически невозможно убедить женщину, что ты ее недостоин, если она собирается за тебя замуж.
На это заявление Вассария лишь хмыкнула, вспоминая блеск глаз несостоявшейся невесты Иласа.
– А тебя-то как отец заставил на это пойти? Не наследством явно пригрозил, иначе в бега бы таким голодранцем не подался."
"Мужчина выглядел вполне респектабельно… для бандита с не очень большой дороги, даже, скорее, тропочки: штаны все в трухе, а местами и в саже. Узковатая, с обмохрившимися обшлагами и рукавами по локоть, явно с чужого плеча, чуга.
Вассария даже догадывалась, кто был столь щедр на такие одеяния – никак почтовый служака за лишнюю монету постарался.
– И в кого ты такая… – Илас замялся, подбирая точный эпитет.
– Умная, – подсказала девушка.
– Скорее – неудобная… Слишком неудобные вопросы задаешь, – и, вздохнув, мужчина продолжил: – Наверняка, когда вытаскивала болты из спины, кое-что заметила?
Васса активно закивала головой, отчего та разболелась еще сильнее, но девушка лишь поморщилась.
– У меня с рождения есть особенность…
Блондин постарался как можно более лаконично пояснить, чем отец сумел припереть его к свадебному алтарю, потому как смысла скрывать особо не было, «сестренка» и так видела больше, чем следовало.
– Поэтому и решил, что лучше сдохнуть свободным, чем отец будет по капле высасывать из меня желание жить.
– А я вот в бегах по собственной дурости, – подытожила лицедейка.
– Ну, с этим я полностью согласен, – и, пропустив возмущенное сопение девушки, (хотя бы ради приличия мог промолчать), задумчиво протянул: – Раз уж ты притащила эту мракобесью кипу бумаг, давай разберем, ради чего так страдали?
Как показали эпистолярные раскопки, всерадетель отличался исключительной скупостью, считая каждую медьку и распекая нерадивых хогановых служителей за растраты. При этом не жалел на поучения ни бумаги, ни чернил.