Когда буква «Н» подходила к концу, сквозь толпу начал проталкиваться какой-то паренёк. Он останавливался у каждого студента и требовательно спрашивал фамилию."
"Его тёмные волосы блестели от воска. Приталенный костюм тройка идеально сидел на худощавой фигуре. Ни одной складки, ни одной торчащей ниточки. Явно личный портной пошил, ну, или, на заказ.
Нет, всё-таки личный портной. Вон квадратный камень с гербом на перстне — знак княжеского рода.
Парень приближался. Экзаменатор как раз перешёл к букве «О». Вот-вот назовут мою фамилию.
— Эй, ты, — окликнул меня княжич, вытягивая шею, — как тебя там?
Помню, похожим способом я собак в молодости подзывал. Так или свистом. Забавный парнишка. Он понимает, где находится? Или величие рода затмило взор? Хотя, о чём я. Успел в поезде пообщаться с благородной братией.
— Ты глухой что ли? — парнишка добрался до меня и положил руку мне на плечо, — я к тебе обращаюсь.
— Руку убери, — бросил я, даже не поворачиваясь, — иначе сломаю в трёх местах.
— Что! — взревел пацан и попытался меня развернуть.
— Тут все равны, а смерды раньше поступали, — хмыкнул я, не оборачиваясь, — ты месяцем ошибся, блаженый.
В толпе раздались робкие смешки, но тут же оборвались. Осокин выскочил передо мной. Его лицо налилось кровью. Руки дрожали, а зрачки расширились так, будто он употребил настойку из мухоморов.
— Т-ты, — на его губах пузырилась слюна, — уб-бью. В-выпорю н-на конюшне.
— Любишь пороть трупы? — я посмотрел прямо в зрачки-блюдца и усмехнулся, — Извращенец что ли? Фу, таким быть.
— Кирилл Орлов, — раздался голос распорядителя и тут же оборвался. Толстяк глянул на нас, заметил неладное и засеменил к нам, — Что там происходит⁈
Надо отдать должное Осокину. Он сумел взять себя в руки. Приступ бешенства прошёл так же неожиданно, как и начался.
— Орлов, — протянул он ехидно, его глаза заблестели, и он громко произнёс: — проигравшие войну, да? Позорно утратившие своё имя.
Громкий вздох пронёсся по толпе вокруг нас. Абитуриенты зашевелились, зашептались.
Осокин ухватился за единственное, чего аристократы боялись больше обвинений в трусости и бесчестных поступках — за лишение имени. Когда род лишался главы и прав на фамилию.
Неимоверный позор. Такие рода становились отверженными. Изгонялись из высшего света.