Давид опускает голову, когда упоминают его безвременно погибшего отца, и у меня в сердце невольно рождается сострадание. Но я стараюсь задавить это ненужное чувство на корню.
— Но к концу жизни Герман Альбертович, ценя давнее партнерство Горских и Стоцких, — продолжает нотариус, — сделал всё, чтобы вернуть все разрозненные акции. В итоге тридцать процентов акций принадлежит семье Горских, непосредственно, Давиду, как вы знаете. Тридцать процентов вам, Лев Германович. А вот оставшиеся сорок принадлежат… кхм, простите, принадлежали покойному господину Стоцкому-старшему.
Нотариус делает паузу, во время которой я обращаю внимание на изменившееся лицо отца. Он, как и я, чувствует подвох. Я знаю, отец возлагает большие надежды на наследство.
При жизни ведь этого не получил, старик всегда всё делал по-своему, так что я даже не удивлюсь, если акции вообще уйдут на благотворительность. Чисто из принципа и вредности деда.
— А теперь, наконец, перейдем к самому завещанию. Ева Львовна Дюран, в девичестве Стоцкая, внучка усопшего, получает дом площадью пятьсот тысяч квадратных метров.
Нотариус начинает нудно перечислять все марки автомобилей. И мне кажется, что я слышу, как скрипят зубы отца. Он явно не это хотел услышать. Рой говорит и говорит, перечисляя различные мелкие предметы наследования, не забывая слуг и старинных друзей. У дедушки было много антиквариата, старинных картин, драгоценностей. Я знаю, что мама была бы не прочь получить всё это.
— Скукота, — шепчет мне в ухо почти пришедший в себя Олег, довольно ухмыляясь, — но зато дом достался.
Я не слушаю, что он там еще говорит мне, в этот момент в поле моего зрения попадают кулаки Давида, он сжимает их крепко, сильные мужские руки привлекают мое внимание. И это будит во мне горячие воспоминания, что заставляют сейчас краснеть, ощущая пылающий жар на щеках. Порой речь нотариуса ускользает от моего внимания, не могу сосредоточиться.
Чтобы отвлечься, бросаю короткий взгляд на сестру. С интересом наблюдаю за ее реакцией. Я ожидала от нее негодования или агрессии из-за того, что дом дед завещал мне. Всю жизнь наблюдала от нее зависть в отношении меня, но, сколько бы я ни старалась подружиться с ней или привлечь внимание, мне доставалась только злоба. До сих пор не понимаю, в чем я перед ней виновата.
— Какая же ты жалкая, — вспоминаю ее последние слова мне перед отъездом из России.