В ванне стоит прозрачный пластиковый контейнер, и в нем в какой-то мутноватой жидкости плавает голое человеческое тело, с полупрозрачной кожей, под которой видны вены и кости.
Лю сгибается пополам, отчего наклоняюсь и я, и мы обе чуть не падаем. Ее рвет. Меня – нет. Но мне очень, очень страшно. Как никогда в жизни. Даже когда у сестры был сильнейший приступ, мне не было так страшно, как сейчас.
– Что это за место?
– Кать, ну все, сваливаем отсюда, – умоляет Лю.
Мы идем к дверям, и больше всего на свете я боюсь, что они заперты, но нет.
Я делаю шаг к нему, Лю, напротив, пытается отскочить назад, и мы снова чуть не падаем.
– Где мы находимся? – вырывается у меня.
– В отделении ретроспективной пренатальной терапии, – со своей неестественной, прямо-таки пластиковой улыбкой объясняет он. Почему я прежде не видела, насколько неживая у него улыбка? – Идите и ложитесь. Немедленно.
– Что здесь делают? – плавающим голосом спрашивает Лю."
"– Пытаются помочь тем, кому нельзя помочь никакими другими способами. Путем возвращения человека во внутриутробное состояние.
– Бред какой-то. Это невозможно, – говорю я.
– Вот мы и работаем над этим. Невозможное делаем возможным.
– Но при чем здесь мы с Людой?
– Девочки, у вас нет будущего. В ближайшее время вам суждено погибнуть. Сначала от гипоксии погибнет Людмила, а тебе, Катерина, суждена долгая и мучительная смерть от интоксикации. Сюда забирают тех, кто уже на грани.
Погрузиться в одну из тех ванн, осознала я. Где под действием каких-то веществ плоть начнет обновляться, подгоняемая ДНК-инъекциями, формироваться заново. Так вот что случилось с Русалочкой. Погрузиться во тьму с призрачной возможностью когда-нибудь из нее вынырнуть обычным здоровым человеком – а скорее всего, не вынырнуть уже никогда.
– Мы не хотим… – бормочу я.