Жить ему оставалось две минуты.
Три дня олгой-хорхой наблюдал за людьми.
Как они ссорятся, жрут, копошатся в земле, как играют в свои человеческие игры.
Червь зарылся в песок и следил, и запоминал. Иногда он выползал на сцементированные плиты песчаника, и солнце грело свитые кольца. Удивительно, что они ни разу не заметили его.
Ему нравилась самка. Она будила в древнем черве что-то, помимо голода. Вожделение, да. Приток слюны, которой он позволял стекать на камни. Электрические нити плелись вокруг кривящегося мокрого рта.
Червю нравилось ощущать свое могучее тело, все его витки, даже собственный голод тешил его, ибо голод был сутью силы.
Сами того не зная, люди взяли его в игру. Когда самка мыла себя, когда самец подглядывал за самкой, присутствовал третий, кто созерцал с вершины, перекатываясь от нетерпения и покусывая, покалывая разрядами ядовитое жало хвоста.
Во все века скотоводы боялись олгой-хорхоя, потому что он был ползучим голодом. Но они не ведали, что олгой-хорхой был еще и ползучей похотью.
Эрекцией этой беспредельной пустыни.
Сочащийся смазкой рот причмокивал, и в черных глазах отражалась человеческая стоянка.
Под покровом бури олгой-хорхой спустился с горы, чтобы убить самца и овладеть самкой.
Последние полтора года у Алены было чувство, что она мертва. Мертвее обожаемых зауролофов мужа. И вместо того чтобы закопать, ее кости обмахивают кисточками, ее скелет вырезают из тайника заодно с куском плотной красной глины, заключают в деревянную опалубку, заливают гипсом, монолит тянут на волокушах, и Богдан ласково гладит крышку ящика-гроба, приговаривая:
– Там Аленушка, солнышко мое.
Все вокруг было гробом. Квартира, институт, купе международного вагона, отчалившего от Москвы.
За окнами мельтешили города, менялись пейзажи. Новосибирск, Красноярск, сибирские просторы, Хангайская степь. В межгорной долине примостился Улан-Батор. Святая Гора зеленела лиственницей, на закате небо приобретало лимонный оттенок.
До отъезда за Монгольский Алтай Алена прогулялась по старинным улочкам столицы.
В хошанах, дворах, состоящих из аккуратных юрт, молодые мамы укачивали детей.
Привязанность мужа раздирала рыболовными крючьями, она больше не помнила – не собиралась помнить! – что любила его когда-то.
Он нагло лгал. Не единожды он писал – да, лично писал, а не подписывал – доносы.