Не обязательно было смотреть на бархан в упор, чтобы понять: олгой-хорхой оседлал его верхушку.
Из забытья Алену вытащил далекий гудящий звук. Ужас навалился стокилограммовой гирей. Болд ушел. Бросил ее умирать. И это – расплата за грехи мужа, за чертовы письма Богдана.
В течение часа она тряслась от страха, превосходящего даже боль.
И зарыдала, когда вместо разложившегося трупа, вместо слепого мертвого супруга в горловине появился Болд. С мешком подарков, как Дед Мороз.
– Ты не оставил меня.
– Я не посмел бы.
Он принес родниковую воду. Лекарства. Пищу. Три минуты она, захлебываясь и кашляя, утоляла жажду. Алчно ела, выуживая грязными пальцами кусочки мяса, брызгая жиром на воротник. Обезболивающее подействовало быстро. Она была почти счастлива.
– Как ты проскользнул мимо него?
– Он спал. Проснулся, когда я шел обратно. Я думаю, я ему не интересен.
– Вот как? – щеки защипало, мясу стало тесно в желудке.
Алена думала о чем-то подобном. Олгой-хорхою безразличен монгол.
– И мы сыграем на этом, – сказал Болд, неспешно пережевывая свинину. – В кузове есть запасы бензина. Завтра я попробую снова спуститься туда и зажечь костер. Отец говорил, они не любят огонь.
– А грузовик? Ты не заводил его?
Он махнул рукой.
– Завяз по горло. И масло наверняка застыло. Но если мы прогоним Ужас, будет время расчистить колеса и прогреть мотор.
«Шанс, – подумала Алена. – Это наш шанс».
Она смотрела, как Болд ест, и покусывала губу.
Чем черт не шутит, вдруг завтра червь сам уйдет, возвратится в пекло?
Болд слизал с запястья жир. Указал на спальник.
– Давай подстелем. Береги ступню.
Мускулистые руки оторвали от пола. Борода кольнула в щеку, Алена улыбнулась. Болд уложил ее на мешок, как жених укладывает невесту на перину.
– Твои брюки, – ойкнула она.
Расстегнула ремень.
– Тише, тише, – Болд, баюкая забинтованную ногу, помог стащить штаны. Правая ступня покоилась на его коленях.