Тотчас захотелось раскрыть окна и проветрить, но дед знал, что вместо ветра в дом ввалится маслянистая летняя жара, выдавит остатки свежего воздуха и станет здесь полноправной хозяйкой.
– Доела?
Ленка кивнула и, как в детстве, показала пустую тарелку с зелеными пятнышками укропа на дне.
Дед поднялся, поманил дочь за собой. Вдвоем они вышли на улицу, обогнули дом по узкой бетонной тропинке. Дед отметил мимолетом клочья рыжей травы, торчащей из трещин в бетоне. Надо бы выдрать к чертям.
За домом, в глубине двора, стояла саманная летняя кухня.
– Сначала избавляешься от этого мужика из машины, – сказал дед, снимая навесной замок с двери сарая. – Потом решаем, что делать с девочкой.
– То есть как – что делать? – не поняла Ленка и добавила быстро: – Она ничего не видела. Спала уже. Я тихонько все сама…
Дед молча отворил дверь. Сарай был забит хламом. Выбросить жалко, использовать незачем.
– Свету мы не тронем, – повторила Ленка нерешительно. – Это же внучка твоя!
– Ага. Не тронем, – буркнул дед, расчистил носком калоши мусор под ногами, поднял пыль и расчихался шумно, звонко, чувствуя, как закладывает уши и бьется гулко сердце.
Ну почему именно сейчас, в жару, нужно было ей приезжать?
Дед злился. На Ленку, на мертвого человека в багажнике, но прежде всего – на себя. Потому что знал причину, по которой все это происходило. И изменить ничего было нельзя.
Жена говорила: главное – смирение. Бог не дает нам испытаний больше, чем мы можем вынести. Когда-нибудь Бог простит, и мы умрем с улыбкой на губах.
Она умерла без улыбки. Бог не простил. Дед был уверен, что не простит никогда.
Из пола торчал металлический загнутый крюк.
– Хватай и тяни, – распорядился дед.
Ленка безропотно бросилась выполнять приказ. Скрипя, распахнулась деревянная квадратная крышка, с которой ссыпались в черноту подвала опилки и песок. Изнутри дыхнуло спертой влагой и гнильем. Похоже, от жары лопнуло несколько закруток с помидорами.
– Лезь.