Он заливисто голосит шесть раз. Восемь. Десять. Лена не шевелится. Телефон умолкает. Чуть позже снаружи о стену дома что-то глухо ударяется. В испуге Лена вцепляется в ручки кресла.
– Ветер, – успокаивает она колотящееся сердце, но сама себе не верит: погода-то сегодня тихая.
Телефон оживает снова, и Лена, опираясь о подлокотники, не обращая внимания на пронзившую руку боль, проворно встает. Клюка падает и откатывается, но Лена не тратит времени, чтобы ее поднять.
Запыхавшись, она хватает трубку, целлофан на руке протестующе шелестит.
– Алена, это ты?
Лене кажется, что это сон.
– Шура? – еле выдавливает она.
– Ровно в пять Шуру гонят к огненному чану раскаленными прутьями, – старуха смеется, а такое чувство, что это хохочет целое полчище демонов.
Лена замирает, рот открывается в немом изумлении. Демоны в трубке говорят:
– Помогите найти черных вдов.
– Я же звонила! – Лена дышит часто, как человек, пробежавший несколько кругов на стадионе.
– Особые приметы: черные пауки с красными черепами на брюхе. Самый мелкий достигает метра в длину. При обнаружении затаить дыхание, притвориться мертвым.
Лена хочет бросить трубку. Швырнуть ее на пол, растоптать ногами.
– Шура жрет мятные пряники до посинения. Жрет и даааавится.
Трубка сама вываливается из руки, а Лена нащупывает в темноте телефонный провод и вырывает его из розетки. Берет калькулятор и, зайдя в туалет, без зазрения совести кидает в унитаз.
Во рту у Лены сухо, словно там поселился клочок выжженной солнцем пустыни, зубы – это кактусы, колючие, щетинистые.
Руки знают свое дело. Они глазируют молодую морковь, а потом вырезают кондитерской ложкой шарики безупречной формы. Обвалянные в сахарной пудре, с изюминкой прямо по центру, шарики эти жуть как напоминают глаза.
Ночью Лена просыпается с безотчетной тревогой, сдавившей горло стальным воротником.
И в этом зыбком беззвучии, в этой взрывоопасной тишине Лена слышит скрип калитки. Шаги к дому. Она резко садится в постели, одеяло сползает на пол.