Излучаемая им самоуверенность и превосходство постепенно разрушали ту нить, что позволяла мне стоять ровно. Нет. Не страшно. Но что-то внутри меня всё-таки ломалось. Вместе с его продолжением:
— Ну же, дочь посла, не стой там столбом. Некрасиво. Спускайся. Поздоровайся, как положено. Или ты совсем не хочешь ещё хоть раз увидеть своего отца? Разве он не воспитывал тебя достойно? И ты не знаешь, что такое вежливость и почтение…
Дёрнулась. Скорее инстинктивно, нежели осознанно.
— Он лжёт, девочка. Не поддавайся, — тихонько произнесла помощница моего отца. — Выйдешь, и мы не сможем тебя защитить. Там, за забором — их порядки и закон. Такие, как им удобно. Мы ничего не сможем сделать.
— Но… — горло сдавило спазмом. — Папа… Он…
— Не о нём сейчас думай, Аида, — строго пресекла мою начинающуюся истерику женщина. — Господин Демиркан никогда не простил бы меня, если бы я тебе позволила, — сжала ладонь на моём плече сильней, до боли.
Если бы и сумела сосредоточиться на том разговоре, возможности Амир не оставил.
— Дочь посла! Я всё ещё жду! Не испытывай моё терпение! Твоя семья дала слово моей семье, и я устал ждать, когда вы его сдержите! — заявил, гневно прищурившись.
Лично я ни о каком данном слове ничего не знала, а то, о чём поведала мне Ясмина, задачу нисколько не облегчало, так что ответное, исполненное не меньшей злости, слетело с моих губ легко:
— Да что тебе надо от меня?! Я тебя вообще не знаю, впервые вижу! И ничего моя семья вашей семье не обещала!!!
Гневно щуриться и прожигать меня ненавистью аль-Алаби не перестал.
— Позор и бесчестье смывается лишь кровью, дочь посла, — только и сказал. — И я возьму свою плату. С тебя.
В груди похолодело.
— Не слушай его, Аида! — встряхнула за плечо стоящая рядом, возвращая в реальность. — Ты сказала, разговаривала с недавно со своим отцом. Сосредоточься на этом, — фактически потребовала, потащив за собой обратно в папин кабинет, захлопывая балконную дверь, отрезая нас от посторонних.