Цепляюсь руками за мощную грудную клетку мужчины, чувствую ровное биение сильного сердца.
— Почему у меня чувство, что ты… что ты… ты можешь погибнуть, да? Ты ведь никогда не лжешь, скажи мне.
— Большая игра идет. Огромные деньги замешаны и интересы многих, а я мешаю. Легче согласиться, уступить, как советует Серебряков, но я никогда не пойду на тот беспредел, который мне предлагают. Все же я не до конца изгнил.
Не понимаю, как начинаю рыдать, захлебываюсь слезами.
— Ваня…
Поднимает мое лицо, заглядывает в глаза.
— Я сделаю все, чтобы ты и мой ребенок были в безопасности, пойду на все, просто запомни, Рора — ты лучшее, что случилось со мной за все время, и если однажды я не вернусь, помни это и живи дальше. У тебя есть ради кого жить, у тебя будет и дело, которым ты мечтала заниматься.
— Что же ты такое говоришь?!
— Я говорю, что ты свободна. Разве не этого ты хотела, считала мой дом тюрьмой, разве не прав?!
Бью его со всей силы, даю пощечину, вкладывая в нее все негодование, всю боль.
— Не нужно мне ничего, Ваня! Ничего! Слышишь?! Я не кукла, не игрушка, которой ты попользовался, а теперь делаешь одолжение и отсылаешь от себя!
Хватаю его и кричу, рыдая.
— Аврора…
— Мне ты нужен, Ваня! Чтобы живой был, чтобы бесил постоянно, и чтобы вот так в одной постели лежали и говорили обо всем. Живой ты мне нужен, потому что… потому что…
Закрываю лицо руками, отворачиваюсь и плачу. Что за жизнь у него такая, что имея все, он простого счастья себе не позволяет…
И затихаю, когда слышу глубокий голос:
— Мои родители погибли, когда я еще ребенком был, на моих глазах все случилось, в ушах крик матери предсмертный до сих пор стоит.
— Ваня, я…
— Вокруг меня смерть все время пирует, сколько я себя помню, отнимая всех, кто дорог…
— Иван, мне так жаль…
— Послушай. Я обещаю тебе, никто, ни одна тварь, пришедшая хоть из самого пекла, не сможет дотянуться до моей семьи, до тебя, до вас… Я этого не позволю.
Вскидываюсь, смотрю в такое красивое бледное лицо своего мужчины и меня оглушает его тихое признание.
— Я полюбил тебя, Рори, полюбил… хоть и думал, что для этого у меня сердца нет…
— Так выживи, Иван, ради своей семьи, ради меня, ради нашего ребенка.
Кивает, словно решение принимает, широкие брови на переносице сходятся.
— Я сделаю все и даже больше. Сдохну, в ад спущусь, но второй раз семью свою отнять никому не позволю.
Прикусываю губу, дрожу, мне больно за него, за нас, за то, что все неправильно и, наконец, меня оглушает еще одним признанием.