Чувствую, как Глеб продолжает суетиться подо мной, но пока не могу понять, что происходит.
Очевидно ночь на дворе. При свете дня моим глазам обычно хоть немного светло. Да и звуков много больше. Машины, что время от времени проезжают по улице. Птицы, в конце концов. А тут только его дыхание и шелест ветра, запутавшийся в свежих листьях деревьев.
Едва не вздрагиваю, когда меня накрывает мягкая ткань. Подтягиваю ее к лицу, и по запаху узнаю тот плед, под которым я уснула на диване.
Ничего не понимаю. Разве он меня не выбросить собрался? Или решил в качестве сувенира плед оставить? Но тогда почему я сижу не на какой-нибудь лавке на остановке, а на вполне себе удобном диванчике? Да и судя по моим ощущениям, мы даже из двора не вышли.
Напрягаюсь, когда рядом со мной вдруг скрипит бумага. Что это? Чувствую, что мозги готовы поплавиться от того, как я сосредоточенно пытаюсь понять, что этот звук может означать.
Хочу вспомнить. Хоть что-нибудь.
— Голодная? — наконец прерывает мучительную тишину строгий голос.
Глаза наполняются слезами. Слова не могу выдавить. Молча мотаю головой.
— Надя тебя накормила?
Закусываю губу и киваю.
Зачем все эти прелюдии? Пусть просто сделает уже, что собирается!
— И что же было на ужин? — не отстаёт строгий голос.
Теряюсь. Мне нечего ответить, ведь я соврала. А на ум, как назло, ничего не приходит...
— Открывай рот, — велит серьезно и я, кажется, даже слышу, как он хмурится.
Послушно подчиняюсь, неуверенно размыкая губы. Языка тут же касается нечто соленое.
— Пусть не очень полезно, зато сытно, — бормочет он.
Непонимающе жую съедобную палочку. Это картошка фри? Да что происходит, черт возьми!
— Ротик, невеличка, — неожиданно мягко просит Глеб Виталич.
Под действием удивления я выполняю эту просьбу.
— Наггетсы, — комментирует он. — Подумал, что бургер среди ночи — это слишком жирно. Хотя тебе явно не повредит лишний жир. Тебя что, эти месяцы вообще не кормили?
Он молчит, явно ожидая моего ответа.
— Я без сознания долго была, как мне сказали, — бормочу, пытаясь прожевать наггетс.
— Точно, — перебивает меня Глеб, устало выдыхая. — Эту баланду больничную вообще жрать невозможно.
Что происходит? Мы просто сидим и болтаем? Вот так, будто мы близки? И судя по голосу, он сейчас вовсе не злится.
Спросонья я плохо соображаю. И пока пытаюсь окончательно проснуться, просто покорно открываю рот.
Очевидно закончив кормление беспомощной квартирантки, Глеб откидывается на диване.