И сорваться теперь, чтобы убить того, кого нельзя убивать.
Но он, правда, не мог поступить иначе. Я его знаю, моего Эмиля. Единственного, кто разбудил во мне чувства.
Глава 10
Не нужно было с ним целоваться. Но я сама дала слабину.
Теперь руки Эмиля жадно мяли спину, под его напором я почти легла на теплый капот джипа. Он вдавил меня в решетку радиатора – пыльную и облепленную насекомыми. Привкус крови во рту на этот раз был его собственный.
Мне хотелось обнять его, пальцами зарыться в волосы, но я оперлась на капот – теперь руки грязные.
Я надеялась, что Андрей не видит это из окна.
Эмиль отпустил меня, хорошо помяв.
– Садись в машину, – кивнул он, устраиваясь за рулем.
Я попыталась поймать его взгляд, но тщетно – он закрылся. Лицо стало неприветливым, с напряженным ртом, словно ему горько.
Я села на пассажирское сидение. За всю дорогу мы не проронили ни слова: Эмиль следил за дорогой, я рассматривала витрины в боковое окно."
"Болезненная грусть выкручивала нутро.
Говорят, сожаления отравляют жизнь, как ничто другое. Как они правы, черт возьми.
Эмиль проводил меня до двери. Я думала, расставание будет долгим и сладким – во дворе у Андрея он с таким упоением меня целовал, но Эмиль выглядел сосредоточенным и отстраненным.
Я неловко поправила сумку и загремела ключами. Обними меня. Пожалей меня… У меня совсем не осталось душевных сил.
– Завтра позвоню, – Эмиль холодно поцеловал меня в лоб напоследок и ушел.
Я вздохнула и открыла дверь. Сиюминутная слабость исчезла, оставив чувство одиночества. Оно мне прекрасно знакомо. С ним можно жить.
На кухне я включила свет, бросила сумку на стол и села.
У меня проблемы важнее, чем предаваться отчаянию. Если за убитыми приедут из Москвы, мы все крупно влипли.
Вернее, Эмиль влип.
Я пододвинула к себе забытый на столе ежедневник. Еще сегодня я планировала поговорить с Павлом Павловичем, очертить круг знакомых убитого, а такое чувство, словно сто лет назад.
Андрей и Эмиль спрячут тела, отмоют свой замызганный кабинет и, как всегда, ничего мне не скажут.