– Колодец же прям от двери видно!
– И что теперь? А если внешний защитный контур ночью истаял? Или какая местная живность научилась сквозь него проходить?
Я хотела обиженно насупиться, но вовремя спохватилась: во-первых, тяжело поднимающийся с жесткого пола парень меня не видел, а во-вторых, он был до омерзения прав.
После того как меня чуть не окунули в колодец (в профилактических, естественно, целях), а я пригрозила темному магу блестящей лысиной, мы принялись собираться дальше в путь. Я изо всех сил искала повод избежать Детрима, но из двух паршивых вариантов приходилось выбирать менее паршивый.
Решено было отдохнуть еще денек, и дальше уже темный маг оптимистично рассчитывал домахать крылами до Детрима без единого приземления. Я в это верила с трудом, поэтому собрала котомку на случай незапланированной ночевки в чистом туманном поле.
– Николетта, я очень ценю твою заботу, но этот кошмар в цветочках ты сможешь надеть только на мой труп, – с совершенно серьезным видом заявил темный.
– У тебя все шансы, – мрачно ответила я, продолжая протягивать швейный шедевр. – Но мы направляемся в город, и мне бы не хотелось попасть на разборку к страже прямо от входных ворот.
Валентайн оскалился:
– Что, думаешь, я не смогу убедить парочку стражников пропустить очаровательную замарашку и соблазнительного мага в город?
«Ох, если бы только стражников», – мрачно подумала я.
– Я считаю, что у меня нет никакого желания это проверять. Мы быстро входим в город, быстро добираемся до телепорта и быстро уносим ноги из Детрима.
– Ты что, боишься? – удивился Валентайн. – Не бойся, с тобой уникальный демонолог, никто и пальцем тебя не тронет!
Так и хотелось сказать, что ты не уникальный демонолог, а уникальный балбес, если решил, что я боюсь.
Я сделала глубокий вдох и, собрав в кулак все свое измочаленное путешествием женское обаяние, выдавила из себя:
– Валентайн. Будь любезен, не беси меня и просто надень это.
Парня прямо-таки разрывало от желания ответить мне чем-нибудь задорным, но, кажется, сработало мое женское обаяние. Ну или плохо скрываемая жажда членовредительства.