Чтобы осколки во все стороны разлетелись!
— Никакого выбора передо мной никогда не стояло. Только ты, Соня! Всегда ты! — выкрикнул, жена усмехнулась невесело, и я добавил: — Не веришь? Я могу объяснить про ту ночь…
— Да поняла я всё про ту ночь: разозлился, решил что всё можно и сделал то что сделал. Я и всё остальное понимаю, Денис, не такая уж я и дура. Полина глазками хлопала, а ты совестливый, на это и попался. Всё понимаю, а принять не могу. Потому что не уберёг нас от всего этого.
Не уберёг…
Почему позволил Полине познакомить меня с Матвеем? Пожалел парнишку, не отталкивать же его было.
Почему после знакомства общался с ним по сети? А как расстроить ни в чем не виновного мальчика, мечтавшего об отце.
И после боёв находил время, проводил его с Матвеем. Подарками заваливал, чтобы проклятое чувство вины унять. И Полине перепадало, Мот поинтересовался как-то, почему я мамочке ничего не дарю — а мне и не жаль было, всё что угодно чтобы откупиться, перестать себя сволочью чувствовать.
Я так не хотел быть похожим на своего отца! Больше всего на свете я этого боялся — стать таким же. Чувствовал что нет любви к Моту. Может, было бы легче, испытывай я к нему антипатию. Но Матвей мне понравился, я привязался к нему, жалел его, а полюбить так и не смог. И давил в себе это чувство нелюбви, ненавидел себя за это — как можно родного сына не любить? Неужели, я как мой отец?
А дома была Соня, Макар. Возвращался к ним, к любимым. И снова была вина: за враньё, за ворованное у них время.
Моту пора было идти в школу, Полина заговорила о возвращении на родину, отец тоже подключился. И я решил: пора. Приедут, я найду как признаться во всём Соне. Не мог больше так жить.
И не уберёг.
Просил Макара врать, обманув собственного ребёнка чтобы он меня прикрыл — Макар ведь даже не понимал этих взрослых игр, он мне как отцу верил. А я подвёл.
И Соню подвёл.
Полину не хотел. Да, я подружился с ней, доверять стал. Жалел её, кретин, даже родство чувствовал — она слушала меня, делала вид что поддерживает. И я вёлся. Тяжело было: Соня не знала правды, а Полина всё знала, с ней можно было быть откровенным. Но не было любви к ней, не было желания, она для меня бесполой стала после той проклятой ночи.
Я говорил ей всё это торопливо, боясь, что перебьёт, не дослушает. И закончил:
— Я каждый раз хотел как лучше.