Его сослали за сионистскую деятельность. Так и везли в поезде целую группу сосланных сионистов… Какая-то старушка на полустанке подошла к вагону, посмотрела, перекрестилась, спрашивает: «И куда ж вас, жидов православненьких, гонят?»
Старые покосившиеся сосны вокруг террасы, со свисающими лохмотьями спутанных длинных игл похожи были уже не на хвойные деревья, а на гигантские плакучие ивы. Оранжевая короста их бугристых стволов излучала мягкий свет, отчего сам воздух парка казался прозрачно-охристым. На густом плюще, облепившем неровную кладку каменного забора, на крутом боку рыжей глиняной амфоры у подножия ступеней, ведущих на террасу, лежали пятна полуденного солнца.
— Очень старый дом… — вдруг проговорил Яков Моисеевич, очевидно проследив за моим взглядом.
— Выкрест — в Иерусалиме? В прошлом веке? Что-то не верится.
— Да-да, выкрест, богач, антиквар… В 1883 году взял и застрелился. Так-то…
— На какой почве?
— Да бог его знает, дело темное… Одни говорили — разорился, другие — что прочел ненароком какое-то письмо жены, не ему адресованное…
— С письмами жен следует соблюдать сугубую осторожность, — проговорила я, подыгрывая его манере повествования.
Он грустно кивнул:"
"— Застрелился, бедняга, будто место освободил. Ведь в том же году и чуть ли не в этот же день в моравском городишке Восковиц родился мальчик, Авраам Тихо, которому суждено было купить этот дом и прожить в нем с Анной счастливо сорок лет.
— А вы их знали? — спросила я.
— Конечно… Доктора Тихо знали не только на Ближнем Востоке. Он ведь значительно поубавил здесь трахомы.