Она была похожа на маленькую девочку, вопящую «урра!» при виде салюта, взорвавшегося в небе ослепительным красно-сине-зеленым розаном.
— Мо-торр! (Урра!!) — воздетые тонкие руки вразброс, голова запрокинута: восторг, упоение, салют, бумажный змей на ветру, воздушные шары над стадионом… — я все ей сразу простила. Просто махнула рукой, поняла — с кем имею дело. Это был неразумный невоспитанный ребенок сорока восьми лет, которого не научили, что чужую игрушку брать нехорошо, обзываться — некрасиво, а влезать в разговоры взрослых со своими детскими глупостями — нельзя.
Кажется, меня хватило на две такие ночные съемки. Потом я стала увиливать — отговаривалась головной болью."
"Сейчас трудно поверить, что в гостинице меня удерживали тринадцать рублей суточных. Честно говоря, все пытаюсь вспомнить — неужели так худо было у меня с деньгами, неужели из-за них я терпела эту гостиницу с дружными табунками мух, переругивающихся Анжелу с Маратиком, пьяного Вячика с его драпировками, Стасика с его майкой «Я устала от мужчин»?
* * *В одну из таких ночных съемок я опять осталась в гостинице.
У гостиничной стойки прохаживались три молодых негра. Двое — высокие, поджарые, с неестественно выпуклыми грудными клетками и столь же неестественно крутыми задами; третий обладал устрашающей бизоньей внешностью: налитые кровью глаза, мощный торс, обтянутый хлопчатобумажной дико-оранжевой майкой производства Янгиюльской трикотажной фабрики. По вестибюлю носился навязчивый запах спиртного. Негры на ломаном русском препирались с администратором Машей.
«Откуда здесь негры?» — подумала я, не слишком, помнится, сосредотачиваясь на этой мысли.
Минуты три я лениво наблюдала по телевизору национальные узбекские танцы в сопровождении дойры, потом вышла на улицу. Через пыльную площадь к гостинице слаженно танцующей походкой подплывали еще двое.