Оскорбились, возмутились, что я не стал защищать честь дочери, и устроили весь этот цирк втихую от меня! Я подозревал, что в моей семье не очень умные женщины, но не настолько же!
— Пап…
— Заткнись! — рявкает Семен Юрьевич и вновь обращается ко мне клокочущим рыком. — Сначала истерики, что не хочет замуж, а после, когда все разрешилось с пользой для нашей семьи и переговорами о дальнейшем более близком сотрудничестве, опять крики и сопли! К крикам и соплям я привык, Вита, поэтому просто уехал на неделю, чтобы мои девочки друг другу жрали нервы, а не мне.
— Мы не хотели, — пищит его жена.
— Хотели, — скрещиваю руки на груди.
Семен Юрьевич оглядывается на “девочек”:
— Я жду, мои хорошие.
Алина и ее мать нехотя выходят вперед, поднимают глаза и поджимают губы. Если они и сожалеют о чем так это о том, что “папуля” решил их повоспитывать. И как же они между собой похожи. И я стою и недоумеваю, как за их тонкой красотой может скрываться подлость и презрение к окружающим.
— Мне жаль, — глухо говорит Алина.
— Почему тебе жаль? — вскидываю бровь.
— Потому что мы были не правы, — недовольно отзывается мама Алины.
Мы с Артуром переглядываемся, и он терпеливо уточняет:
— А почему вы были не правы?
— Пап, — Алина оборачивается на Семена Юрьевича.
— А что? Закономерный вопрос, доча, — хмыкает тот. — Отвечайте. Почему вы были не правы?
— Почему ты меня не послушал, когда я тебе говорила, что с Кабанами вообще не надо вести никаких дел?! — истерично взвизгивает его жена.
— Люба, я клянусь, я с тобой разведусь, — рычит Семен Юрьевич и повышает голос. — Ты меня достала! Быть тупой в молодости простительно! Но не сейчас! И уж не у тебя мне брать совет, с кем вести дела, а с кем нет! Вот когда мне понадобится сумочка, вот тогда я тебя и послушаю!
— Меня тоже унизили! — Алина всхлипывает. — Я уже платье выбирала! Все подруги знали! А после родной отец не предпринял ничего против Кабаньего семейства! Нет! Он решил, что деньги важнее дочери!
— А я-то тут при чем? — приподнимаю брови.
— А что я должна была делать? Надо мной подруги смеются! А папа, который должен стоять за меня горой, просто взял и уехал!"
"Я перевожу усталый взгляд на Семена Юрьевича, который сжимает переносицу. Молчит, поглаживает ладонью дряблую и смотрит на меня с тихим отчаяньем:
— Я приношу свои извинения, Вита, за жену и дочь. Это моя вина и упущение, как мужа и отца.