Дорогой костюм немного скрадывает его угловатость.
— Да, вполне, — слабо улыбаюсь.
— Не матюкались? — спрашивает Анастасия, супруга Кабанова.
Абсолютная противоположность мужа — лицо мягкое, розовощекое, густые пшеничные волосы и россыпь милых конопушек на носу и скулах. Лишь в уголках заметны тонкие морщинки.
— Нет, не матюкались.
— Это хорошо, — Анастасия улыбается, — терпеть не могу мат. Можно обойтись и без него.
— А я вот не соглашусь, — перевожу взгляд с нее на Романа Емельяновича, — в моей жизни сейчас такое происходит, что очень тяжело обойтись одного емкого матерного слова.
— Обойдемся без него, — он скалится в улыбке, — если я сдержался на ужине, на котором мой сын в очередной раз решил подергать меня за усы, то и вы удержитесь.
Мы сидим в гостиной, которая впечатляет количеством позолоты, хрусталя, мрамора, парчи. Короче, тут так роскошно, что аж в глазах рябит от всей красоты.
Я сижу на софе, а супружеская чета Кабановых заняли два кресла перед низеньким столиком.
— И так… — начинает Роман Емельянович, а я его перебиваю:
— Это не ваш внук.
Секундное молчание, и Анастасия смеется:
— Мы ждали такой ответ.
— Нет, я серьезно, — нервно приглаживаю юбку на коленях.
— Я понимаю, — Анастасия делает глоток чая из фарфоровой чашечки, — Илья не кажется серьезным мальчиком и, возможно, вы не хотели его обременять. Вероятно, вас смущает разница в возрасте.
— Да нет же…
— А вот меня смущает, — строго отзывается Анастасия, — однако…
— Мой сын должен понести ответственность за ребенка, которого настрогал, — шипит Роман Емельянович.
— Да не было между нами ничего! — гневно цокаю я. — И где он сам?!
— Да тут я, — раздается недовольный голос Ильи. — Вечер в хату…
— Илья! — Анастасия раздувает ноздри.
Оглядываюсь. Вальяжной походкой вплывает в гостиную. Белый джемпер крупной вязки с высоким горлом, потертые джинсы, тяжелые ботинки и короткая горчичная дубленка. Мельком смотрит на меня и, сволочь вихрастая, не здоровается.
— Привет, ма, — наклоняется к Анастасии, целует в щеку, бросает колючий взгляд на недовольного отца и плюхается рядом со мной, широко расставив ноги.
— Хорошо выглядишь. Только бледная чуток.
Воцаряется гнетущее молчание, которое давит во мне надежду выйти сухой из воды.
— Скажи, — цежу я сквозь зубы, — что у нас с тобой ничего не было, — вымученно улыбаюсь молчаливому Роману Емельяновичу.
— Было или не было, — Илья хмыкает, — уже не имеет значения.