– Предлагаю перекусить здесь. Или вы предпочитаете пообедать где-нибудь в более подходящем месте по пути в Лондон?
– Дорогой Гастингс, у меня нет намерения так быстро покинуть Маркет-Бейзинг. Мы отнюдь не завершили дела, ради которого прибыли сюда.
Я вытаращил глаза.
– Вы хотите сказать... Но, друг мой, все уже ясно. Наша старушка умерла.
– Вот именно.
Он таким тоном произнес эти слова, что я невольно посмотрел на него пристальным взглядом. Было совершенно очевидно, что на этом бессвязном письме он просто помешался.
– Но если она умерла, Пуаро, – мягко убеждал его я, – какой нам прок торчать здесь? Она уже ничего нам не расскажет. И если даже с ней что-то произошло, то после ее смерти все кануло в Лету."
"– Как у вас все легко и просто. Позвольте заметить, что для Эркюля Пуаро дело считается завершенным лишь тогда, когда он сам поставит в нем точку.
Я знал, что спорить с ним бесполезно. Но тем не менее пытался его отговорить:
– Но ведь она умерла...
– Вот именно, Гастингс. Именно умерла...
– Но, дорогой Пуаро, она умерла своей смертью! Что же тут странного или необъяснимого? Габлер же сказал...
– Он с такой же настойчивостью говорил нам, что за «Литтлгрин-хаус» просят две тысячи восемьсот пятьдесят фунтов. Неужели вы ему верите?
– Нет, конечно. Дураку ясно, что Габлеру не терпится поскорее сбыть с рук эту усадьбу. Вероятно, там требуется капитальный ремонт. Готов поклясться, что он, точнее, его клиентка готова уступить «Литтлгрин-хаус» за гораздо меньшую сумму.
– Eh bien[14], – подтвердил Пуаро, – и нечего талдычить: «Габлер сказал, Габлер сказал», будто он пророк какой-то.
Я собрался было возразить, но в эту минуту мы очутились на пороге «Джорджа», и Пуаро, воскликнув «Chut!»[15], положил конец нашему разговору.
Мы вошли в просторное кафе с наглухо закрытыми окнами и потому насквозь пропахшее кухонными запахами.