Попытался вдруг представить себе, откуда они идут, откуда на самом деле происходят.
И это ему сразу и легко удалось…
Он никогда ничего подобного не осознавал.
Никогда не представлял себе этого именно так.
И застыл под завораживающим очарованием понятого и почти воочию увиденного…
Об этом невозможно говорить словами. Об этом вообще нельзя никому говорить - ни словами, ни как-либо иначе.
Никогда не касайтесь так своей дочери…
>Ну что же ты, папа, я же жду, я же изнемогла уже вся, у меня же все дрожит - оттуда, снизу, папочка…
И он опустил руку вниз и вошел в нее ею так, как входит в Иринку.
>Она… она… сама живая… - слышал он ее захлебывающийся от восторга шепот и даже не пытался понять, что или кого она имеет в виду.
Он уже почти ничего иного не слышал и не ощущал - только глубину ее тела и то, что в этой глубине видел, видел только он, и тоже из какой-то дальней своей глубины, откуда он и восторгался, и страшился, пьянел и безумел, раскаивался и немел… и явственно теперь понимал то, чего раньше никогда понять не смог бы, - и отчего у дочери вагинизм, и отчего вагинизм у ее бабушки, и что происходит с Иринкиными губами, и что происходит с ним самим, и что происходит со всеми ими вместе… и ему уже казалось, что он, наконец, постиг давно волнующую его, великолепную, очаровательную и страшную тайну, пугающую своей чернотой и заманивающую в себя глубоко за горизонт событий.***
Об этом невозможно говорить словами. Об этом вообще нельзя никому говорить - ни словами, ни как-либо иначе…
Никогда не касайтесь так своей дочери…
Он обернул ее в полоте
И у нее тоже закатывались глаза, будто она то уходила в обморок, то на несколько мгновений возвращалась, то снова отправлялась туда же.
Так они пролежали рядом несколько дол
Она первой пришла в себя и потянулась к отцу - сначала руками, потом ногами, потом всем телом - укрыла его собою, распласталась лягушонком…
>Папчик мой милый… Как здорово было… Теперь я совсем чистая.