И безотносительно к ним — чувство, что все идет вперекос, что я законченный неудачник, последний журналист в Итиль-городе, который никак не удосужится купить компьютер, при этом хватается за любую тему, вывозит из колдобин газету без всякой для себя пользы, а шанс… нужный шанс…
Я стучал на машинке до одурения и питался, кажется, одним табачным дымом. А когда сигареты кончились, я даже обрадовался возможности оторваться от машинки. Во дворе было почти прохладно. Разумеется, это впечатление рассеялось, как только я вышел из полосы тени.
Стоять и пялиться было неудобно, и я зашагал дальше, мгновенно переместившись в безвоздушное пространство за пределами тени. Но когда, отстояв свое у киоска, я вернулся в сумрак двора, скамейка оказалась пуста. В сущности, что это означало? Ничего. Да и не случилось ничего такого, на чем следовало остановить внимание. Мне не хотелось возвращаться наверх, в пустую, захламленную квартиру. Я задержался у котельной — распечатал пачку. Из подъезда рысцой вынесся Лёшка, размахивая пакетом, в котором позвякивали пивные бутылки.
— Разобьешь, — сказал я.
— Что?
— Бутылки, говорю, разобьешь.
Должно быть, с ним редко разговаривали малознакомые люди. Он удивленно хлопнул белыми ресницами и, кажется, обрадовался задержке.
— Не-а… не разобью.
— А я видел, как ты на скамейке сидел. С какой-то девушкой.
— А-а, — сказал он. — Это Рихеза.
Я не удивился странно звучавшему имени. У нас в городе население пестрое, есть и потомки немецких выходцев. У одного моего знакомого, Олега Шехонского, аж пунктик на итильских немцах, но к делу это отношения не имеет.
— И раньше видел, как вы приходили. Втроем.
— А это Рихеза нас с Женей провожает, — с важностью пояснил он.
— Почему ж это она вас провожает, а не вы ее? Вас все-таки двое, а она одна. Невежливо.
— Ну, должна же она убедиться, что с нами ничего не случилось. Такой порядок.
Я, может быть, и не обратил бы внимания на эти слова, если бы не выражение внезапного испуга на его лице.