Однако потом я понял их пользу — солдаты, штурмуя берег, очень легко перетащили их на сушу и исправно палили из них по дворцовому двору и парку, где засел неприятель.
Одновременно наши вступали в город с другой стороны, и вскоре, подавая друг другу сигналы, мы встретились у Митавского университета, который потом объявили гимназией, а ныне и вовсе превратили в музей. Пруссаки отступили к югу, оставив нам город, и мы, разумеется, прибрали к рукам все, что плохо лежало.
Повоевать мне в Митаве не пришлось — молодые отважные солдаты обогнали меня, и в итоге я остался с канонирами.
Потом следовало погрузить на борт добычу.
Полуоглохший от пушечного грома, но безмерно довольный, я погрузился на одну из канонерских лодок вместе с ранеными пехотинцами, и флотилия двинулась в обратный путь, к Риге.
В протоку, понятное дело, мы заходить уж не стали, но я, осознавая, что совесть моя нечиста, бросил на дно трофей — прихваченный в Митаве полуведерный котелок. Сомневаюсь, правда, что черти станут варить в нем кашу, но, глядишь, в хозяйстве и пригодится.
Рига после недельного нашего отсутствия встретила нас не радостно, как победителей, а скорбно — и уже по лицам товарищей моих из роты охраны порта понял я, что стряслась беда.
Семён Воронков нарочно ждал меня, чтобы сообщить первым. Есть известия, которые лучше всего слышать от доброго товарища — тогда хоть не стыдишься волнения своего, возмущенных слов, не пытаешься удержать в себе горе и слезы.
— Бонапарт вступил в Москву! — воскликнул Воронков.
— Когда?
— В тот же самый день, как вы ушли в поход…
— И что же теперь будет? — растерянно спросил я."
"— Что будет? На Санкт-Петербург пойдет! — в отчаянии произнес он.