Святоша Уолш вечно боится кого-то ранить. Кого-то, но не меня, так ведь? Меня бесит, что наше общение прервется из-за чувств других людей, вот я и веду себя так.
– Нет, Гарри, – усмехнувшись, я качаю головой. – Тебя бесит не это. Ты просто ревнуешь.
– Бред.
– Ты привык к тому, что я все время сижу под боком у Джин, боясь любого проявления внимания от парней. Где бы ты ни был, ты знал, что я вряд ли сейчас нахожусь в объятиях другого. А теперь все изменилось, и ты больше не знаешь, где я и что делаю.
– Виски развязал тебе язык, но заблокировал разум. Хватит нести чушь.
– Только во время этой поездки ты увидел наши взаимоотношения с Кэмом и понял, что я на самом деле к нему чувствую. Тебе неприятно на это смотреть, ты злишься и поэтому ведешь себя так. И тебе будет плевать, если я скажу, что мы больше не будем общаться. Если кто из нас двоих и нарушает правила, так это ты, Гарри. Ты все равно будешь находить способы, чтобы провести со мной время, несмотря на мои протесты и чувства других людей.
Гарри звонко хлопает ладонью по столу, и от неожиданности я вздрагиваю и тут же замолкаю.
– Я же сказал, достаточно, Уолш.
Шумно выдохнув, Гарри быстро проводит пальцами по волосам.
– Прости, я не хотел напугать тебя.
– Все… Все нормально, – растерянно отвечаю я. – Мне лучше пойти спать, завтра важный день.
– Теперь я хотя бы знаю, что у тебя в голове, – бросает он мне в спину.
– Виски и серия «Холостяка» – вот что в моей голове. Спокойной ночи, Гарри.
Закусочная «Попкорн».
29.03.18. День.
– Господи, – Гарри тяжело вздыхает, паркуясь рядом с закусочной «Попкорн». – Твой папаша мог бы выбрать место и получше.
– Ты уверена, – осторожно спрашивает Джин, – что хочешь пойти одна?
– Да, я позвоню вам, как освобожусь.
– Мы пока съездим в заповедник.
– В какой?
– В любой; это же Висконсин, тут аптек меньше, чем заповедников.
Судорожно выдохнув, выхожу из машины. Ноги дрожат, когда я подхожу к дверям «Попкорна», ладони потеют, а пульс громко стучит, отдаваясь грохотом в ушах.
Сделав глубокий вдох, толкаю дверь. Красные стены пересекают белые полоски краски, из-за столов раздаются детские визги и смех. У барной стойки стоит музыкальный аппарат, рядом с которым остановились двое крупных мужчин; кинув монетку, они включают песню Элвиса, и я тут же морщу нос, вспоминая Феликса.