Потом, видимо, нашла то, что искала, подняла глаза прямо на него и… на кратчайший миг лицо её исказилось. Во взгляде промелькнуло не то замешательство, не то страх. Но она почти сразу справилась с собой.
– О, Саша! Вот так приятная неожиданность! – засмеялась Лариса.
Анварес знал уже этот смех, успел выучить. Такой он – короткий, приглушённый, слегка натужный – верный признак, что она волнуется и пытается скрыть волнение. Он подошёл ближе, посмотрел ей в глаза… Губы Ларисы тянулись в улыбке, но в бледно-голубых глазах явственно читался страх.
– Почему, Лариса? – спросил он.
– Почему приятная? Или почему неожиданность? – снова хихикнула она.
– Почему ты это сделала?
– Сделала – что? Я не понимаю тебя."
"Но Анварес видел – прекрасно понимает. А ещё видел, как с каждой секундой растёт её страх. Наверное, он не смог скрыть горечи и разочарования, потому что Лариса перестала изображать непонимание. Закусила губу, отвернулась, потом бросила на него отчаянный взгляд:
– Я всё объясню!
– Не стоит.
Лариса ещё что-то говорила, хватала за рукав, но он уже не слушал и не слышал. Он аккуратно высвободил руку и не спеша двинулся на выход.
– Саша! – окликнула Лариса, но голос её звучал, как будто сквозь километровую толщу воды.
Надо же, думал Анварес, как бывает: человек, которого ты считал близким, в одну секунду становится бесконечно, необратимо чужим…
117
До дома Анварес добирался в два раза дольше обычного.
Анварес пожалел, что не поехал окружным путём, но после Ларисы он с трудом соображал и действовал почти на автомате. В общем-то, этот вынужденный простой ничего не решал, старался унять он растущее раздражение. Он ведь никуда не спешил и не опаздывал.
Но чёрт, как же утомляло стоять. Поток машин двигался в час по чайной ложке.