А вдруг скажет: «Не знаю»?
Было ведь такое – говорил, что не знает, как к ней относится. Тогда она восприняла это спокойно, а сейчас, чувствовала, такая неуверенность её бы ранила, если не сказать хуже.
Алёна Рубцова уверяла, что любит. Говорила:
– У него же на лице всё написано.
Пусть так, а услышать всё равно хочется.
* * *Эти две недели перед сессией были совершенно особенными. Теперь Анварес даже в институте не скрывал их отношений. Например, в столовую они ходили вдвоём, после занятий уезжали вместе.
Анварес её утешил и с того дня возил сам, даже в субботу, когда она сдавала зачёт, а у него никаких дел в институте не было. Привёз, подождал, отвёз.
– Ты меня так разбалуешь, – сетовала Юлька.
– Пока есть возможность, почему не побаловать?
А один раз Анварес подошёл к аудитории, где они сдавали экзамен по английской стилистике.
"Приятно, конечно, было, но и тревожно вдвойне – если она ответит так себе, то подведёт его. Будут думать, что её теперь из-за него тянут. Потому что многие преподаватели и в самом деле заметно переменились к ней.
А после экзамена, уже вечером, они ходили на концерт.
Места и в самом деле достались самые что ни на есть скверные. Угловые в последнем ряду боковой трибуны. Ничего толком не видно, так только – драйв словить. Ещё и холодно было весьма, так что они сидели, а потом и стояли в обнимку. Но всё равно осталось ощущение восторга. Правда, скорее, не от концерта, а друг от друга.
* * *Близился Новый год. Мама настаивала, чтобы Юлька всенепременно приехала домой.
– Я для кого холодец наварила?! Колбаски с отцом свиные наделали, как ты любишь. Юрка ёлку срубил. Кому это всё? Ты же обещала! Мы же договаривались!
Мама ругалась, возмущалась, обижалась.
Юлька выпрашивала разрешения приехать хотя бы на два дня позже – ну, никуда же колбаски и холодец не денутся. Хотя сама прекрасно понимала – не в них дело, а в заботе.