Главное, сейчас что-то делать, чем угодно занять руки, мысли, не дать истерике вырваться наружу, потому что тогда, чувствовала Юлька, она окончательно сломается. Будет реветь, просить, унижаться. А это нельзя. Никак нельзя. Иначе потом сама себе станешь противна."
"Юлька беспорядочно засовывала одежду в сумку. Набив до упора, вжикнула молнией. Достала рюкзак, туда – книги, тетради, плойку, зарядку, косметичку. Оставались ещё зимние вещи и всякое по мелочи, но это она заберёт потом.
– Ну и к чему это? – появился в дверях Лёша.
– Догадайся с одного раза, – процедила Юлька, метнув в него злой взгляд. Всё-таки злость – это хорошо. Злость не даёт скиснуть, держит в тонусе, подстёгивает, что сейчас ей как раз и нужно.
– Ну это же глупо. Куда ты пойдёшь? В такую рань. Даже транспорт ещё не ходит.
– А не всё ли тебе равно?
– Нет, не всё равно, что бы ты там обо мне ни думала. Я не могу тебя так просто отпустить.
– В самом деле? А что сделаешь? Свяжешь? Наручниками пристегнёшь к батарее? Или будешь слёзно умолять? Ну давай, Степнов, я послушаю.
Юлька, подхватив рюкзак и сумку, оттолкнула его и прошла в коридор. Лёша поплёлся следом.
– Юль, ну что ты как маленькая? Ну подумай сама, куда ты сейчас пойдёшь?
– Не куда, Степнов, а откуда. Это главное.
– Да погоди ты, давай всё обсудим? Я помогу тебе найти комнату. Помогу вещи перевезти.
Юлька надела кроссовки, накинула джинсовую куртку, забросила на плечи рюкзак.
4
Как же обидно, как больно. И как унизительно!
У Юльки вырвался судорожный всхлип. Горло тотчас свело спазмом, веки противно зажгло.
Она сделала глубокий вдох, задержала, выдохнула. Сморгнула раз-другой. Вроде слегка отпустило. Точнее, затаилось, готовое в любой момент, при малейшей слабости, рвануть наружу.
До остановки Юлька плелась четверть часа по ещё пустынным улицам, подёрнутым нежно-розовой дымкой майского утра.