– Может, не надо? Потом мешки покупать, яму копать… – закончила уже не так весело: взгляд брата мне совсем не понравился.
– Ты в порядке? – он повернулся ко мне и принялся осматривать.
– Макс? – уже спокойно позвала я и улыбнулась. Так всегда делала мама, когда мне было больно или обидно, беспроигрышный вариант. – Посмотри на меня. Ну что со мной будет? Это же я – твоя Зараза. Помнишь?
Макса передёрнуло, и он усмехнулся.
– Не говори больше со мной таким тоном, – произнёс он, но главное: заметно оживился и пришёл в себя.
– Каким? – хитро спросила, закусив губу.
– Тоном врача клиники для душевнобольных. Ласково и осторожно, при этом держа шприц в кармане халата – так, на всякий случай, если «успокаивающий тон» не сработает.
Хохотнула и пристегнулась, показывая, что готова ехать.
Макс выехал на дорогу, включил радио и не глядя нашёл мою руку. Сжал пальчики, словно желая убедиться, что я действительно рядом. Улыбнулась себе, чувствуя, как горят щеки.
– Подписал договор? – волнуясь, спросила я, умоляя голос не дрожать.
– На патент – да. Контракт нет. Объяснил ситуацию и заверил, что найду за время турне подходящего солиста, который меня заменит. Потом ребята подпишут контракт, – Макс выдохнул и сжал мою руку сильнее. – Камила, мне придётся ехать, – произнёс так, словно себя убеждает, а не меня. Я-то как раз знала это с самого начала, а он как будто надеялся до последнего…
– Знаю. Ничего не изменишь, – произнесла и отвернулась к окну.
Макс внезапно ударил по рулю и закусил костяшку указательного пальца.
– Эй?.. – осторожно позвала его и погладила по руке. – Всё хорошо, слышишь. Это не конец света.
Макс, тяжело выдохнув, откинул голову и свернул к парку. Как только мы остановились, он повернулся ко мне и взял мою руку в свои.
– Это целый год, Камила… – он не смотрел на меня, как будто говорит с руками. – Это… чёрт… не знаю, как сказать, но меня выворачивает наизнанку при мысли, что придётся расстаться.
Я сглотнула.
– Я… я словно с цепи сорвался…
– Тс-с, – прервала его и приподняла его голову за подбородок.
Макс криво усмехнулся, но глаза выдавали грусть, поселившуюся внутри.