Она считала его обузой, барьером между ней и сценой… а отец… он ведь любил её, души в ней не чаял! Да, он военный, деревянный во многом, но он делал всё для неё на пределе своих возможностей: она ни в чём не нуждалась… Был суд, затеянный матерью: она играла на публику, хотела показать, какая она любящая и несчастная мать, привлекала внимание общественности, сделав из развода настоящий фарс. Под вспышками фотокамер и диктофонами репортёров я чувствовал себя забитым животным. Каждый хотел узнать моё мнение, сделать из слов ребёнка сенсацию: я до школы не мог нормально дойти.
Я ничего никому не сказал… просто остался с отцом, и это было моё решение. Знал, что меня ждёт жизнь, полная переездов, казарменного режима, что многое придётся делать самому: стать взрослым, ответственным и самостоятельным, – но всё равно остался с ним. Не в пику матери. Просто я ей был не нужен, а отцу нужен, хотя он этого не говорил и не вставал между нами. «Я приму любой твой выбор, сынок», – говорил он. И я не ошибся.
Одно время я хотел стать военным, назло ей, себе, назло судьбе, но отец не дал мне этого сделать.
Я полюбил себя и не считаю, что похож на мать.
Я так задумалась, проникшись рассказом, и не сразу поняла, что ко мне обращаются.
– Ага, вылитый, – рассеянно ответила. Чёрт… я совсем не думала, что Макс… что он настоящий, думающий, хоть и придурок временами и жуткий бабник, но как человек… он человек.
– Это всё лирика, – усмехнулся он и открыл дверь. Оказывается, мы уже приехали. Мич подозрительно косился на нас, ведь всю дорогу мы говорили на «каркающем языке», чего обычно не делали в его присутствии, чтобы не обидеть.
– Не грузись, друг. Этой заразе я не выдал ни одного секрета, только то, что ты носишь трусы в сердечко и мечтаешь поцеловать Бритни Спирс, – весело произнёс Макс, извиняясь таким образом. Я уже заметила за ним такую особенность.