Только Ю. Моя Ю.
Она будто зовет меня с берега. Заставляет метаться в поисках выхода из-подо льда. И все равно, когда кислород заканчивается, мне приходится проламывать его корку кулаками, не слыша, но чувствуя возобновившийся внутри плоти хруст.
А на поверхности меня ждет помощь.
Усманов. Свят.
Он вытаскивает на твердую почву.
– Держись, – тарабанит он отрывисто, когда закрываю веки. – Держись, брат… Блядь… Пожалуйста, Господи… Держись! Скорая уже едет, брат… Блядь… Ян! Держись!
Слышу самые, мать вашу, настоящие всхлипывания.
Тоже тебя люблю…
Но у меня нет голоса. Все, что могу – улыбнуться.
А после… Бездна уволакивает.
Год прошел, но я до сих пор помню тот роковой день в мельчайших подробностях. Слишком часто разбирал поминутно.
Хах.
Увы, весь тот треш, что случился у карьера – не самое жесткое месиво в моей жизни. Орать, стенать, беситься и, сука, натуральным образом рыдать хотелось позже. Когда проснулся в клинике и понял, что не чувствую половины тела. Ничего ниже груди.
Я только-только осознал себя мужчиной, ответственным за женщину и готовым создать семью. И вдруг в одночасье я стал никем. Беспомощным, жалким, неспособным даже самостоятельно поссать.
Именно тогда я понял, что такое настоящая боль. Душевная. Не физическая. Но она порвала меня на лоскуты. Заставила биться в агонии каждую клетку. И что самое ужасное – я понимал, что ей, скорее всего, не будет конца.
– Сын… – не позволял мне тонуть отец. – Не сдавайся, сын. Не сдавайся! Мы справимся.
Папа, мама, братья… Все были рядом. Все поддерживали с первых секунд. А мне бы… Просто сдохнуть.
Я ведь привык быть для них опорой!
«Нет ничего хуже дна для слабого человека, но нет ничего лучше дна для сильного…»"
"Слова, сказанные отцом в, казалось бы, самый сложный период моей жизни, снова были со мной. Теперь я уверен, что они останутся со мной навсегда.
Узнал, что Юния тоже в больнице. Рвался к ней. Хотел бежать со всех ног. Но не мог даже сесть.
– Сходи к Ю, мам.
Врачи не давали утешительных прогнозов.
Я точно знал: если не научусь заново ходить, видеть ее рядом не желаю.
– Совсем ничего не говорить? – с трудом выдохнула мама. – Может, объяснить…
– Совсем, – отсек категорично.
Я сильно изменился. Сам это чувствовал. Мне не просто позвоночник вырвали, из меня словно вышибли душу.