Родственников у Рогожина не оказалось - ни дальних, ни близких, единственный друг Панин и тот не пришел, сослался на плохое самочувствие. Так что оплакивать покойного было некому. Кроме сотрудников «Галереи» в полном составе, на церемонии присутствовал Геннадий - отрешенный, весь в черном, репортеры, группа художников, представители общественности и большое количество любопытных, которые узнали о похоронах на выставке или из газет.
Плакала старуха Лосева, стоявшая рядом с сыном - понурым, отекшим с перепоя.
Рабочие скоро засыпали яму, уложили поверх венки и живые цветы, установили портрет покойного в черной рамке - Савва невесело смотрел из-под бурсацкой челки, ухмыляясь одним уголком рта. Он словно посмеивался над собравшимися - я, мол, уже покинул сей бренный мир, ребята, а вам это только предстоит.
Смирнов и Ева договорились на кладбище находиться порознь - так больше услышать можно, увидеть. Но ничего особенного, достойного внимания, на похоронах не произошло. Все было чинно, официально, дорого и бесстрастно. Если бы не старуха Лосева, никто бы и слезинки по Савве Рогожину не проронил.
После церемонии всех желающих помянуть покойного пригласили в несколько автобусов, которые повезли их в кафе, где уже ждали накрытые столы.
Ева отказалась оставаться на поминки.
- Рогожина никто толком не знал, - шепнула она Смирнову. - Люди будут есть, пить, говорить обыкновенные в таких случаях вещи… нам это ничего не даст.
Геннадий, видимо, тоже не собирался поминать художника - он сел в черный «Мерседес» и медленно покатил по дороге с кладбища.
- Я за ним, - сказал Всеслав, устремляясь к своей машине.
"Ева схватила его за руку.
- А можно?
- Ладно, садись… только быстрее, а то потеряем его.
Геннадий увеличил скорость, выезжая на оживленную городскую трассу. Ему и в голову не приходило, что кто-то может следить за ним. Чернов между делом, не вдаваясь в подробности, представил Всеслава как нового сотрудника. Геннадия не интересовал ни штат «Галереи», ни живопись, ни культура древней Этрурии. Он просто выполнял свою работу.