Я с трудом вымолвил:
— Это же неслыханная наглость — поступать так с человеком, вы не находите, Креббс?
— Что ж, да, я самоуверенный мерзавец. Это у меня в крови, и, разумеется, этим пороком заражена вся наша нация. Но задумайтесь, Уилмот, вы всегда были сумасшедшим и без какой-либо помощи с моей стороны. Когда мы начинали все это, вы были невротическим, ограниченным художником, неспособным на стоящую работу, который батрачил за сущие гроши, малюя всякое дерьмо для рекламы. Для художника с вашими способностями это самое настоящее безумие.
— До тех пор, пока моим пожеланием будет подделывать картины для вас.
— Полагаю, это не будет отнимать у вас слишком много времени. У вас больше не будет той отговорки, будто вам нужно биться изо всех сил, чтобы содержать свою семью, и вам придется предстать перед чистым холстом без этого костыля. Вы сможете писать для себя. Быть может, вы будете процветать как никогда, быть может, нет.
— О да, положитесь в этом на меня! — воскликнул я, и мы оба улыбнулись.
Я не мог ничего с собой поделать.
— И еще одно, — продолжал Креббс. — Мне также кажется, что в самых потаенных глубинах души вам не так уж и отвратительна мысль о подделке. Вы мечтали принести красоту в мир, а нынешним так называемым искусствоведам и ценителям искусства это не нужно.
— Вы могли бы возвратить их наследникам Шлосса.
— Мог бы. И не исключено, я так и сделаю — верну часть картин. Но, понимаете, у меня большие расходы, и покровительство художнику — занятие очень дорогое. В конце концов, я должен сделать так, чтобы Чарлз Уилмот оставался счастливым.
— Должны. Я отметил, что вы перестали притворяться, будто я преуспевающий художник-фигуративист, желанный клиент музея Уитни.
— Я ничего не переставал, — возразил Креббс. — Это вы, к сожалению, не можете восстановить свое прошлое или хотя бы вспомнить, о чем говорилось всего минуту назад. Например, я понятия не имею, о чем, на ваш взгляд, мы сейчас беседовали. Лично я помню, что это была дискуссия об акварелях Уинслоу Хомера.