Федор Годунов. Стылый ветер

И ярославльский иуда повалился на пол, силясь вырвать торчащий из бока нож."

"Глеб с Кривоносом тут же кинулись к сандомирскому воеводе, опрокидывая поляка с лавки на пол. Завозились там, кряхтя и матерно ругаясь, сдвинули массивный стол, сбив одну из свечей на столешницу.

Я дёрнулся было к Марине и споткнулся на полушаге перед вскинутым пистолем.

«Лишь бы не выстрелила»! — лихорадочно заметались у меня мысли в голове. — «Мы же по тихому Мнишеков, в случае если не договоримся, связать хотели. А выстрел из пистоля полдеревни наверняка услышит».

О том, что этим выстрелом Марина может запросто меня убить, я в горячке в расчёт не брал.

Марина не выстрелила. Бывшая царица охнула, роняя из ослабевшей руки пистоль, захрипела, захлёбываясь собственной кровью, медленно осела на грязный пол.

— Зачем? — оглянулся я на Порохню. — Она же нам живая нужна была! Кого Подопригора утром мимо дозора вывозить будет?

— Лучше она, чем ты, — пожал плечами запорожец. — По глазам видел; не промахнулась бы.

— Ладно, — безнадёжно махнул я рукой.

— Чего быть, того не миновать. Тогда уже и воеводу добей, — кивнул я на продолжавших бороться под столом. — Будем считать, что я этой семейке за батюшку с матушкой отомстил. За всё нужно платить, — я замер на пороге, дождался сдавленного всхлипа сандомирского воеводы и толкнул дверь. — Вот только как нам теперь самим следующий день пережить.

Глава 12

— Однако!

— Что, Федька, не ожидал?

Я невесело усмехнулся. Можно было и не спрашивать. Вон как у князя глаза округлились! Того и гляди, кулаками протирать начнёт.

Такое не сыграешь. Хотя, откуда бы ему о моём «воскрешении» знать? Василий Шуйский об этом на всю Москву кричать не станет и хорошо ещё, если с кем-то из своих ближников сведениями поделится. А тут какой-то Барятинский. Род может быть многочисленный и древний, но дворянский, захудалый. Этаким воеводой в Ярославле сесть — уже честь немалая!

— Не ожидал, государь, — князь хотел было поклониться, но, спохватившись, вовремя остановился, покосившись на замерших возле леса воинов.

— Прости, Фёдор Борисович, что вежество не блюду, — пригладил он начавшую седеть густую бороду, — но, думаю, ты и сам, чтобы тебя узнали, не желаешь.

— Твоя правда, князь, не желаю. Не время ещё. Садись, Фёдор, — похлопал я рукой по медвежьей шкуре, постеленной прямо на снегу. — Поговорим о том, что нам дальше делать. Может, и договоримся о чём-нибудь.

— Благодарствую, государь, — не стал чиниться князь, присев рядом.