Мистер и миссис Перри были очень рады за дочь, так как считали Бенедикта добрым и порядочным человеком. Они также благодарили Шарлотту за помощь. Им нравилось жить в Бате, и они только сейчас осознали, что уже давно хотели уйти на покой. Родители сообщали, что у Мэгги появилось несколько подруг ее возраста. А миссис Перри работала над новым переводом. Но лучше всего был конец письма – родители обещали, что скоро снова напишут. Для Шарлотты письмо от них было как бальзам на рану. Возможно, они, как и она сама, ждали, что другая сторона напишет первой.
Конечно, они по-прежнему были далеко друг от друга, но теперь это ощущалось по-другому. Поездка в карете – и они снова могли быть вместе, только теперь ее приезду обрадовались бы. Шарлотта, конечно, скучала по Мэгги, но это была старая привычная боль – она всегда скучала по дочери, постоянно скучала с тех самых пор, как передала младенца в руки своей сестры.
Потом пришло письмо от самой Мэгги.
«Дорогие мистер и миссис Фрост,
у меня в Бате все хорошо.
Мэгги Кэтлетт».
У Шарлотты было искушение сразу же излить свою величайшую радость в ответном письме, но она сдержалась. С помощью Бенедикта она сочинила полный нежности ответ, и следующее письмо от Мэгги было уже более длинным и более интригующим.
«Дорогие дядя Бенедикт и тетя Шарлотта,
бабушка рассказала мне конец истории про Одиссея. Пенелопа не забыла мужа, хотя его не было дома двадцать лет.
Искренне ваша,
Мэгги Кэтлетт».
Когда они пригласили Мэгги в гости в Эдинбург, ответ пришел вообще без приветствия, и Шарлотта надеялась, что это признак радостного волнения.
«Я могу приехать в гости, меня привезет Колин. Через месяц мы будем у вас, и я могу остаться на Рождество, если вы не против».
«Конечно, мы не против», – ответила дочери Шарлотта, хотя ей хотелось написать: «Не уезжай от нас никогда».
В тот день, когда Мэгги и Колин должны были приехать, Шарлотта то и дело смотрела в окно.
– Я могу сказать тебе, когда их экипаж будет подъезжать, – пробормотал Бенедикт, выводя слова на ноктографе.