– Сейчас смажем, и к утру все пройдет. Ленка… ты сказала бы хоть что-нибудь!
– Спасибо.
– Пожалуйста. Только не делай так больше, ладно?
– Не буду. Обещаю.
Елена собиралась сдержать слово. Она не прикоснется к огню. У нее своя дорога, которая начинается с одного-единственного шага. Просто нужно выбрать место, с которого стоит шагнуть.
Некогда на месте парка было кладбище. Сначала небольшое, деревенское, оно постепенно разрасталось, тесня окрестный лес. Добравшись до речушки, кладбище раздалось в стороны, сделавшись похожим на кляксу.
В самом центре кладбища находились склепы и памятники из рыжего гранита и белого мрамора. Ближе к краю могилки становились попроще, а кусты садовых роз и гортензий сменялись живучим дерзким ивняком, что норовил затянуть все и вся. Два раза в год смотритель вырубал ивовые плети, зная, что те все одно прорастут, используя жирную землю.
Он и сам в нее лег в двадцать втором, разменяв упрямство на пулю. Выбор этот избавил смотрителя от необходимости видеть, как разлетаются под ударами кувалд гранит и мрамор, как кренится, летит в землю кованое кружево, как горит церковь…
На кладбище продолжили хоронить, меняя кресты на звезды. Город же разросся, обуздал реку, упрятав в трубы, и осушил болота. Но кладбище он обходил стороной.
А потом случилась война, и бережно хранимый кладбищенский покой был разрушен снарядами. Сгорели дома. Исчезла мостовая. И само место превратилось в мешанину щебня, земли и крошеных костей. Победу оно встретило щеткой зеленой травы, и городские власти, поддавшись порыву, решили, что новым кладбищам место за городской чертой, а в центре же не хватает парка.
Наблюдатель, устроившийся на лавке, вспоминал старые чертежи и старые же фотографии.
Женщину он заметил издалека и поморщился: ее алый сарафан нарушал торжественность места.
– Привет, – сказал он, протягивая букет. – Я уже испугался, что ты не появишься.
– Извини. Это мне? – Она приняла розы с притворной осторожностью. – Ты меня балуешь.
Ее щека пахла пудрой и лекарствами.